Неточные совпадения
— Еще я попрошу вас, —
сказал Чичиков, — пошлите за поверенным одной помещицы, с которой я тоже совершил сделку,
сыном протопопа отца Кирила; он служит у вас же.
— Два года воспитывал на молоке, —
сказал хозяин, — ухаживал, как за
сыном!
— Как же, протопопа, отца Кирила,
сын служит в палате, —
сказала Коробочка.
— Блудный
сын! —
сказал Чичиков. — О таких людях и жалеть нечего.
— Эй, тетка! —
сказал есаул старухе, — поговори
сыну, авось тебя послушает… Ведь это только Бога гневить. Да посмотри, вот и господа уж два часа дожидаются.
— Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы одни, рад даже, что Дунечки нет, — продолжал он с тем же порывом, — я пришел вам
сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знайте, что
сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы думали про меня, что я жесток и не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда не перестану любить… Ну и довольно; мне казалось, что так надо сделать и этим начать…
— А что
скажу?
Скажу: блажен и отец, родивший такого
сына! Еще не большая мудрость
сказать укорительное слово, но большая мудрость
сказать такое слово, которое бы, не поругавшись над бедою человека, ободрило бы его, придало бы духу ему, как шпоры придают духу коню, освеженному водопоем. Я сам хотел вам
сказать потом утешительное слово, да Кукубенко догадался прежде.
«Вишь ты какой!» —
сказал он, глядя на него; и обрадовался старый, и стал благодарить всех уманцев за честь, оказанную
сыну.
Тарас осторожно проехал с
сыновьями между них,
сказавши: «Здравствуйте, панове!» — «Здравствуйте и вы!» — отвечали запорожцы.
— Врешь ты, чертов
сын! —
сказал Бульба. — Сам ты собака! — Как ты смеешь говорить, что нашу веру не уважают? Это вашу еретическую веру не уважают!
Один только раз Тарас указал
сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку,
сказавши: «Смотрите, детки, вон скачет татарин!» Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек.
Бульба по случаю приезда
сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил
сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и
сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.
Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя
сыновьями своими на Сечь и
скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря.
— Ах ты, сякой-такой
сын! Как, батька?.. —
сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.
Да уже вместе выпьем и за нашу собственную славу, чтобы
сказали внуки и
сыны тех внуков, что были когда-то такие, которые не постыдили товарищества и не выдали своих.
Но нужно
сказать поболее о
сыновьях его.
— Вот, если б Обломова
сын пропал, —
сказал он на предложение жены поехать поискать Андрея, — так я бы поднял на ноги всю деревню и земскую полицию, а Андрей придет. О, добрый бурш!
— Виноваты оба, и отец и
сын, — мрачно
сказал Тарантьев, махнув рукой. — Недаром мой отец советовал беречься этих немцев, а уж он ли не знал всяких людей на своем веку!
Он мало об этом заботился. Когда
сын его воротился из университета и прожил месяца три дома, отец
сказал, что делать ему в Верхлёве больше нечего, что вон уж даже Обломова отправили в Петербург, что, следовательно, и ему пора.
Иногда придет к нему Маша, хозяйская девочка, от маменьки,
сказать, что грузди или рыжики продают: не велит ли он взять кадочку для себя, или зазовет он к себе Ваню, ее
сына, спрашивает, что он выучил, заставит прочесть или написать и посмотрит, хорошо ли он пишет и читает.
Права свои дворянские,
Веками освященные,
Вы предали!..»
СынамСказал: «Вы трусы подлые!
«А вы что ж не танцуете? —
Сказал Последыш барыням
И молодым
сынам. —
Танцуйте!» Делать нечего!
Прошлись они под музыку.
Старик их осмеял!
Качаясь, как на палубе
В погоду непокойную,
Представил он, как тешились
В его-то времена!
«Спой, Люба!» Не хотелося
Петь белокурой барыне,
Да старый так пристал!
Смотря иногда на большого моего
сына и размышляя, что он скоро войдет в службу или, другими
сказать словами, что птичка вылетит из клетки, у меня волосы дыбом становятся.
Случай к тому подал неистовый и беспутный или, лучше
сказать, зверский поступок одного из его
сыновей.
— Если вы не поскучаете слышать моей повести, то я вам
скажу, что я родился в рабстве;
сын дядьки моего бывшего господина.
Дайте, —
сказала она, быстрым движением отбирая от Вронского карточки
сына, которые он смотрел, и значительно блестящими глазами взглядывая на него.
Она опять хотела
сказать:
сына, но не могла выговорить этого слова.
— Из всякого положения есть выход. Нужно решиться, —
сказал он. — Всё лучше, чем то положение, в котором ты живешь. Я ведь вижу, как ты мучаешься всем, и светом, и
сыном, и мужем.
— Ну, нет, —
сказала графиня, взяв ее за руку, — я бы с вами объехала вокруг света и не соскучилась бы. Вы одна из тех милых женщин, с которыми и поговорить и помолчать приятно. А о
сыне вашем, пожалуйста, не думайте; нельзя же никогда не разлучаться.
«Я должен
сказать и высказать следующее: во-первых, объяснение значения общественного мнения и приличия; во-вторых, религиозное объяснение значения брака; в-третьих, если нужно, указание на могущее произойти несчастье для
сына; в-четвертых, указание на ее собственное несчастье».
— А вот делаешь! Что прикажете? Привычка, и знаешь, что так надо. Больше вам
скажу, — облокачиваясь об окно и разговорившись, продолжал помещик, —
сын не имеет никакой охоты к хозяйству. Очевидно, ученый будет. Так что некому будет продолжать. А всё делаешь. Вот нынче сад насадил.
То, что она уехала, не
сказав куда, то, что ее до сих пор не было, то, что она утром еще ездила куда-то, ничего не
сказав ему, — всё это, вместе со странно возбужденным выражением ее лица нынче утром и с воспоминанием того враждебного тона, с которым она при Яшвине почти вырвала из его рук карточки
сына, заставило его задуматься.
— Хорошо доехали? —
сказал сын, садясь подле нее и невольно прислушиваясь к женскому голосу из-за двери. Он знал, что это был голос той дамы, которая встретилась ему при входе.
— Ах, что говорить! —
сказала графиня, махнув рукой. — Ужасное время! Нет, как ни говорите, дурная женщина. Ну, что это за страсти какие-то отчаянные! Это всё что-то особенное доказать. Вот она и доказала. Себя погубила и двух прекрасных людей — своего мужа и моего несчастного
сына.
Увидать
сына на гулянье, узнав, куда и когда он выходит, ей было мало: она так готовилась к этому свиданию, ей столько нужно было
сказать ему, ей так хотелось обнимать, целовать его.
Теперь я не могу отдать позору свое имя… — и своего
сына, — хотела она
сказать, но
сыном она не могла шутить… — позору свое имя», и еще что-нибудь в таком роде, — добавила она.
Жена?.. Нынче только он говорил с князем Чеченским. У князя Чеченского была жена и семья — взрослые пажи дети, и была другая, незаконная семья, от которой тоже были дети. Хотя первая семья тоже была хороша, князь Чеченский чувствовал себя счастливее во второй семье. И он возил своего старшего
сына во вторую семью и рассказывал Степану Аркадьичу, что он находит это полезным и развивающим для
сына. Что бы на это
сказали в Москве?
— А! Мы знакомы, кажется, — равнодушно
сказал Алексей Александрович, подавая руку. — Туда ехала с матерью, а назад с
сыном, —
сказал он, отчетливо выговаривая, как рублем даря каждым словом. — Вы, верно, из отпуска? —
сказал он и, не дожидаясь ответа, обратился к жене своим шуточным тоном: — что ж, много слез было пролито в Москве при разлуке?
— А кто бросит камень? —
сказал Алексей Александрович, очевидно довольный своей ролью. — Я всё простил и потому не могу лишать ее того, что есть потребность любви для нее — любви к
сыну…
Если он при этом известии решительно, страстно, без минуты колебания
скажет ей: брось всё и беги со мной!» — она бросит
сына и уйдет с ним.
— Весьма трудно ошибаться, когда жена сама объявляет о том мужу. Объявляет, что восемь лет жизни и
сын — что всё это ошибка и что она хочет жить сначала, —
сказал он сердито, сопя носом.
— Не могу
сказать, чтоб я был вполне доволен им, — поднимая брови и открывая глаза,
сказал Алексей Александрович. — И Ситников не доволен им. (Ситников был педагог, которому было поручено светское воспитание Сережи.) Как я говорил вам, есть в нем какая-то холодность к тем самым главным вопросам, которые должны трогать душу всякого человека и всякого ребенка, — начал излагать свои мысли Алексей Александрович, по единственному, кроме службы, интересовавшему его вопросу — воспитанию
сына.
— Дарья Александровна! —
сказал он, теперь прямо взглянув в доброе взволнованное лицо Долли и чувствуя, что язык его невольно развязывается. — Я бы дорого дал, чтобы сомнение еще было возможно. Когда я сомневался, мне было тяжело, но легче, чем теперь. Когда я сомневался, то была надежда; но теперь нет надежды, и я всё-таки сомневаюсь во всем. Я так сомневаюсь во всем, что я ненавижу
сына и иногда не верю, что это мой
сын. Я очень несчастлив.
Она поехала в игрушечную лавку, накупила игрушек и обдумала план действий. Она приедет рано утром, в 8 часов, когда Алексей Александрович еще, верно, не вставал. Она будет иметь в руках деньги, которые даст швейцару и лакею, с тем чтоб они пустили ее, и, не поднимая вуаля,
скажет, что она от крестного отца Сережи приехала поздравить и что ей поручено поставить игрушки у кровати
сына. Она не приготовила только тех слов, которые она
скажет сыну. Сколько она ни думала об этом, она ничего не могла придумать.
Но ласки матери и
сына, звуки их голосов и то, что они говорили, — всё это заставило его изменить намерение. Он покачал головой и, вздохнув, затворил дверь. «Подожду еще десять минут»,
сказал он себе, откашливаясь и утирая слезы.
Когда она думала о Вронском, ей представлялось, что он не любит ее, что он уже начинает тяготиться ею, что она не может предложить ему себя, и чувствовала враждебность к нему зa это. Ей казалось, что те слова, которые она
сказала мужу и которые она беспрестанно повторяла в своем воображении, что она их
сказала всем и что все их слышали. Она не могла решиться взглянуть в глаза тем, с кем она жила. Она не могла решиться позвать девушку и еще меньше сойти вниз и увидать
сына и гувернантку.
Так же несомненно, как нужно отдать долг, нужно было держать родовую землю в таком положении, чтобы
сын, получив ее в наследство,
сказал так же спасибо отцу, как Левин говорил спасибо деду за всё то, что он настроил и насадил.
— Я иду, прощайте! —
сказала Анна и, поцеловав
сына, подошла к Алексею Александровичу и протянула ему руку. — Ты очень мил, что приехал.
И он вспомнил то робкое, жалостное выражение, с которым Анна, отпуская его,
сказала: «Всё-таки ты увидишь его. Узнай подробно, где он, кто при нем. И Стива… если бы возможно! Ведь возможно?» Степан Аркадьич понял, что означало это: «если бы возможно» — если бы возможно сделать развод так, чтоб отдать ей
сына… Теперь Степан Аркадьич видел, что об этом и думать нечего, но всё-таки рад был увидеть племянника.