Неточные совпадения
— Ах, да, конечно! Разве ее можно не любить? Я хотел совсем другое сказать: надеетесь ли вы… обдумали ли вы основательно, что сделаете ее
счастливой и сами будете счастливы с ней. Конечно, всякий брак — лотерея, но иногда полезно воздержаться от риска… Я верю вам, то есть хочу верить, и простите
отцу… не могу! Это выше моих сил… Вы говорили с доктором? Да, да. Он одобряет выбор Зоси, потому что любит вас. Я тоже люблю доктора…
— Скажу тебе прямо, Надя… Прости старика за откровенность и за то, что он суется не в свои дела. Да ведь ты-то моя, кому же и позаботиться о дочери, как не
отцу?.. Ты вот растишь теперь свою дочь и пойми, чего бы ты ни сделала, чтобы видеть ее
счастливой.
Надежда Васильевна в несколько минут успела рассказать о своей жизни на приисках, где ей было так хорошо, хотя иногда начинало неудержимо тянуть в город, к родным. Она могла бы назвать себя совсем
счастливой, если бы не здоровье Максима, которое ее очень беспокоит, хотя доктор, как все доктора, старается убедить ее в полной безопасности. Потом она рассказывала о своих отношениях к
отцу и матери, о Косте, который по последнему зимнему пути отправился в Восточную Сибирь, на заводы.
— А мама — та чуть не молится на Данилушку. Она, кажется, глубоко убеждена в том, что все удачи
отца зависят единственно от
счастливой звезды Данилушки.
Вот и передняя, потом большая комната с какими-то столами посредине, а вот и сама Надя, вся в черном, бледная, со строгим взглядом… Она узнала
отца и с радостным криком повисла у него на шее. Наступила долгая пауза, мучительно
счастливая для всех действующих лиц, Нагибин потихоньку плакал в холодных сенях, творя про себя молитву и торопливо вытирая бумажным платком катившиеся по лицу слезы.
— Ардалион Александрович Иволгин, — с достоинством произнес нагнувшийся и улыбающийся генерал, — старый, несчастный солдат и
отец семейства,
счастливого надеждой заключать в себе такую прелестную…
«Милостивейшему государю моему, благодетелю и
отцу Марку Данилычу, во-первых, приношу нижайшее почитание с пожеланием со всем благословенным вашим семейством паче всего многолетнего здравия и всякого благополучия, а наиболе в делах скорого и
счастливого успеха с хорошим прибытком и доброй наживой.
— Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким, певучим голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня
счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч!
Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не зову гостей в горницу? Пожалуйте, пoкорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!
Мне открыла мать, розовая,
счастливая; мгновение поколебавшись, она вдруг схватила мою руку и крепко пожала ее. И меня удивило, какое у нее было хорошенькое, милое лицо, раньше я этого совсем не заметил. Ребенок чувствовал себя прекрасно, был весел и просил есть… Я ушел, сопровождаемый горячими благодарностями
отца и матери.
Я считал дни и часы в ожидании этого
счастливого события и без устали говорил о Сергеевке со всеми гостями, с
отцом и матерью, с сестрицей и с новой нянькой ее, Парашей.
На каждом шагу ожидали меня новые, не виданные мною, предметы и явления в природе; самое Багрово, по рассказам
отца, представлялось мне каким-то очаровательным местом, похожим на те волшебные «
Счастливые острова», которые открывал Васко де Гама в своем мореплавании, о которых читал я в «Детском чтении».
Женни с
отцом ехала совсем молча. Старик только иногда взглядывал на дочь, улыбался совершенно
счастливой улыбкой и снова впадал в чисто созерцательное настроение. Женни была очень серьезна, и спокойная задумчивость придавала новую прелесть ее свежему личику.
Через два года после его женитьбы у него родился сын, опять представивший в себе самое
счастливое и гармоническое сочетание наружных черт своего твердого
отца с женственными чертами матери.
— Так! — подтвердил
отец Василий, как бы сразу отрезвленный
счастливым оборотом в своей судьбе.
Угар страсти, естественно, должен был окончиться, а вместе с ним окончились и
счастливые дни для Марьи Валерьяновны. Это совпало с рождением сына-первенца, — сына, названного, по настоянию матери, в честь
отца Евгением.
Только обязательная служба до известной степени выводила его из
счастливого безмятежия. К ней он продолжал относиться с величайшим нетерпением и, отбывая повинность, выражался, что и он каждый день приносит свою долю вреда. Думаю, впрочем, что и это он говорил, не анализируя своих слов. Фраза эта, очевидно, была, так сказать, семейным преданием и запала в его душу с детства в родном доме, где все, начиная с
отца и кончая деревенскими кузенами, кичились какою-то воображаемою независимостью.
— Она умерла, друг мой; году после
отца не жила. Вот любила так любила, не по-нашему с тобой, а потому именно, что была очень простая и непосредственная натура… Вина тоже, дядя, дайте нам: я хочу, чтоб Жак у меня сегодня пил… Помнишь, как пили мы с тобой, когда ты сделался литератором? Какие были
счастливые минуты!.. Впрочем, зачем я это говорю? И теперь хорошо! Ступайте, дядя.
Это был восприимчивый, впечатлительный ребенок, к своему несчастью унаследовавший от
отца его
счастливую наружность и известную дозу того дегтя, каким был испорчен отцовский мед.
Мысли об
отце были единственной тайной Луши от Прейна, и она берегла эту последнюю святыню, как берегут иногда детские игрушки, которые напоминают о
счастливом и невинном детстве.
— Береги, она
счастливая! — сказал мне
отец.
Горячие слезы полились из глаз
отца и омочили лицо сына. На этом лице появилась довольная,
счастливая улыбка, да так и застыла на нем.
Возрастающее значение его второго сына Эрнста-Иоганна при дворе овдовевшей герцогини Анны Иоанновны Курляндской, впоследствии русской императрицы, было поворотным пунктом в
счастливой перемене судьбы всей фамилии Биронов. Тогда-то
отец и трое его сыновей удачно изменили свою фамилию и из Бюренов (Buhren) сделались Биронами (Biron). Вместе с тем они приняли и герб этой знаменитой во Франции фамилии.
— Дай что-нибудь, пан
отец,
счастливый, талантливый! — приступила она к Савелию.
— Я и Федор богаты, наш
отец капиталист, миллионер, с нами нужно бороться! — проговорил Лаптев и потер ладонью лоб. — Бороться со мной — как это не укладывается в моем сознании! Я богат, но что мне дали до сих пор деньги, что дала мне эта сила? Чем я
счастливее вас? Детство было у меня каторжное, и деньги не спасали меня от розог. Когда Нина болела и умирала, ей не помогли мои деньги. Когда меня не любят, то я не могу заставить полюбить себя, хотя бы потратил сто миллионов.
И за это самодурство
отца девочка и должна поплатиться всем, что могло бы доставить ей истинно
счастливую, сознательную, светлую будущность.
Гурмыжская. Не знаю. Я его готовила в военную службу. После смерти
отца он остался мальчиком пятнадцати лет, почти без всякого состояния. Хотя я сама была молода, но имела твердые понятия о жизни и воспитывала его по своей методе. Я предпочитаю воспитание суровое, простое, что называется, на медные деньги; не по скупости — нет, а по принципу. Я уверена, что простые люди, неученые, живут
счастливее.
Завтра, когда
счастливая невеста войдет в дом моего
отца, маленькая, злая княжна Нина будет уже за несколько десятков верст от дома!
— Это твой двоюродный брат, князь Юлико Джаваха-оглы-Джамата, последний отпрыск славного рода, — не без некоторой гордости проговорила бабушка. — Познакомьтесь, дети, и будьте друзьями. Вы оба сироты, хотя ты, Нина,
счастливее княжича… У него нет ни
отца, ни матери… между тем как твой
отец так добр к тебе и так тебя балует.
Через неделю Алексей Степаныч взял отпуск, раскланялся с Софьей Николавной, которая очень ласково пожелала ему
счастливого пути, пожелала, чтобы он нашел родителей своих здоровыми и обрадовал их своим приездом, — и полный радостных надежд от таких приятных слов, молодой человек уехал в деревню, к
отцу и матери.
Больной ее
отец чувствовал себя час от часу хуже и слабее; дочь умела его уверить, что она с каждым днем открывает новые достоинства в своем женихе, что она совершенно довольна и надеется быть
счастливою замужем.
Если без Анастасии он не мог быть совершенно
счастливым, то спокойная совесть, чистая, святая любовь к отечеству, уверенность, что он исполнил долг православного, не посрамил имени
отца своего, — все могло служить ему утешением и утверждало в намерении расстаться навсегда с любимой его мечтою.
Он чувствовал себя
счастливым и гордым, если порой ему удавалось распорядиться за свой страх чем-нибудь в отцовском деле и заслужить одобрительную усмешку
отца.
Фома знал, что тетка не пустит
отца, и снова засыпал под шум их голосов. Когда ж Игнат являлся пьяный днем — его огромные лапы тотчас хватали сына, и с пьяным,
счастливым смехом
отец носил Фому по комнатам и спрашивал его...
— Я — из-под Салерно, это далеко, в Италии, ты не знаешь где! Мой
отец — рыбак, мой муж — тоже, он был красив, как
счастливый человек, — это я поила его счастьем! И еще был у меня сын — самый прекрасный мальчик на земле…
Каждый нищий
счастливее его: он может указать на своего
отца, а этот не смеет назвать своего — все равно что сын греха, сын блуда!
Счастливее был бы я в тысячу раз, если бы вместо богатства пришла она без придачи в мою бедную мызу — наследство бедного
отца; я принял бы ее тогда, как божество, которое одним словом может дать мне все сокровища мира.
— Это справедливо!.. — воскликнула молодая женщина. — Мой
отец будет вечным должником этой девочки, так как ничто в жизни не может заменить мать. О, берегите ее, любите ее и приготовьте ей жизнь
счастливую и веселую.
Молодая девушка подняла голову, так как тон, каким сказал эту фразу Иннокентий Антипович, показался ей загадочным. На лице своего крестного
отца она заметила тоже загадочно-счастливое выражение.
— Может быть… — повторил Сабиров. — однако, я теперь понял смысл твоих слов там, в саду, в К., год тому назад, что эта страна опасна для молодых людей, которые приходят сюда искать свою
счастливую звезду… Ты, вероятно, думал тогда о моем
отце?
Что Марья Николаевна никогда не жаловалась на свою долю, это было в порядке вещей: она шла замуж совсем не для того, чтобы быть
счастливой, а для того, чтобы сохранить кусок хлеба
отцу и дать братьям средства окончить курс, но было несколько удивительно, что и муж ее не роптал на судьбу свою…
С этого дня кончился мой роман с мужем; старое чувство стало дорогим, невозвратимым воспоминанием, а новое чувство любви к детям и к
отцу моих детей положило начало другой, но уже совершенно иначе
счастливой жизни, которую я еще не прожила в настоящую минуту…
— Скажи, добрый Захарий, что я счастлив… как можно быть только
счастливому на земле. Передай ей все, что ты обо мне знаешь, и любовь мою к Анастасии, и согласие ее
отца, и милости ко мне русского государя. В довольстве, в чести, любим прекрасною, доброю девушкою, под рукою и оком божьим — чего мне недостает! Да, я счастлив. Сказал бы вполне, да только мне недостает присутствия и благословения матери! Попроси, чтобы она довершила мое благополучие, приехала хоть взглянуть на мое житье в Москве.
Как счастлив Антонио своими мечтами! Чудное дитя судьбы, он в совершенном неведении о том, что для него делается и как о нем хлопочут! Он не знает ни о знатности и богатстве своего
отца, ни о том, что этот изверг отказывается от него.
Счастливое неведение! пускай в нем и остается. Это житель рая, пока он не вкусил запрещенного плода. Наша обязанность оставить его в этом очаровании.
Ему предстояло защищать дело темное, революционное, которое он сам в душе осуждал; но он продал душу свою этому делу, как сатане, и должен был стоять за него, лишь бы удары падали больнее на сердце
отца и дочери. Он видел перед собою, как полагал,
счастливого соперника, ему казалось, что он унижен, презрен, и, ослепленный своей страстью, сделался зол и мстителен.
Это была бабушка, ослепшая от слез после побега моего
отца из аула. Бабушка протянула ко мне слабые старческие руки и стала водить пальцами по моему лицу, ощупывая каждую черту. Ее лицо, вначале бесстрастно-внимательное, какими бывают лица слепых, вдруг озарилось светом,
счастливой улыбкой. Из незрячих глаз полились слезы. Она обхватила руками мою голову и, прижав ее к своей иссохшей груди, восклицала, подняв угасший взгляд к небу...
Во мне течет кипучая кровь моих предков — лезгинов из аула Бестуди и, странно сказать, мне, приемной дочери князя Джаваха, мне, нареченной и удочеренной им княжне, более заманчивым кажется житье в сакле, в диком ауле, над самой пастью зияющей бездны, там, где родилась и выросла моя черноокая мать, нежели
счастливая, беззаботная жизнь в богатом городском доме моего названного
отца!
Молодые, красивые,
счастливые родители маленькой Нины, Бэлла и Израэл, погибли в горах во время грозы. И Георгий Джаваха дает обет заменить малютке
отца. Так появилась в его доме и на страницах «кавказского сериала» вторая Нина.
Едва он закончил фразу, я, испустив дикий крик радости, повисла у него на шее… Я, непривычная к ласке, буквально душила
отца поцелуями и, обвивая своими тонкими руками его седую голову, лепетала сквозь взрывы
счастливого смеха...
Впрочем, сегодня и я, переживая потерю Смелого, все-таки чувствую себя неожиданно
счастливой… Я испытала грозу в горах, такую же грозу, от которой погибли мои
отец и мать… Я была на краю гибели и видела Керима… Жаль Смелого!.. Жаль бесконечно, но без жертв обойтись нельзя… Чтобы видеть Керима, этого страшного для всех удальца-душмана, можно пожертвовать конем…
После этого
счастливый Чурчила очутился в объятиях
отца, с которым тотчас же и помчался за молодой женой.