Неточные совпадения
— Ура! — закричал Разумихин, — теперь
стойте, здесь есть одна
квартира,
в этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?
По той же стене, где была кровать, у самых дверей
в чужую
квартиру,
стоял простой тесовый стол, покрытый синенькою скатертью; около стола два плетеных стула.
— Да уж три раза приходила. Впервой я ее увидал
в самый день похорон, час спустя после кладбища. Это было накануне моего отъезда сюда. Второй раз третьего дня,
в дороге, на рассвете, на станции Малой Вишере; а
в третий раз, два часа тому назад, на
квартире, где я
стою,
в комнате; я был один.
И, наконец, когда уже гость стал подниматься
в четвертый этаж, тут только он весь вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней
в квартиру и притворить за собой дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив все, он притаился не дыша, прямо сейчас у двери. Незваный гость был уже тоже у дверей. Они
стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой, когда дверь разделяла их, а он прислушивался.
Переведя дух и прижав рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив еще раз топор, он стал осторожно и тихо подниматься на лестницу, поминутно прислушиваясь. Но и лестница на ту пору
стояла совсем пустая; все двери были заперты; никого-то не встретилось. Во втором этаже одна пустая
квартира была, правда, растворена настежь, и
в ней работали маляры, но те и не поглядели. Он
постоял, подумал и пошел дальше. «Конечно, было бы лучше, если б их здесь совсем не было, но… над ними еще два этажа».
Он вдруг посторонился, чтобы пропустить входившего на лестницу священника и дьячка. Они шли служить панихиду. По распоряжению Свидригайлова панихиды служились два раза
в день, аккуратно. Свидригайлов пошел своею дорогой. Раскольников
постоял, подумал и вошел вслед за священником
в квартиру Сони.
Этот дом
стоял весь
в мелких
квартирах и заселен был всякими промышленниками — портными, слесарями, кухарками, разными немцами, девицами, живущими от себя, мелким чиновничеством и проч.
— Да и Авдотье Романовне невозможно
в нумерах без вас одной! Подумайте, где вы
стоите! Ведь этот подлец, Петр Петрович, не мог разве лучше вам
квартиру… А впрочем, знаете, я немного пьян и потому… обругал; не обращайте…
— Вот, посмотрите сюда,
в эту вторую большую комнату. Заметьте эту дверь, она заперта на ключ. Возле дверей
стоит стул, всего один стул
в обеих комнатах. Это я принес из своей
квартиры, чтоб удобнее слушать. Вот там сейчас за дверью
стоит стол Софьи Семеновны; там она сидела и разговаривала с Родионом Романычем. А я здесь подслушивал, сидя на стуле, два вечера сряду, оба раза часа по два, — и, уж конечно, мог узнать что-нибудь, как вы думаете?
На переднем плане, возле самых усачей, составлявших городовую гвардию,
стоял молодой шляхтич или казавшийся шляхтичем,
в военном костюме, который надел на себя решительно все, что у него ни было, так что на его
квартире оставалась только изодранная рубашка да старые сапоги.
— Да, — ответил Клим, вдруг ощутив голод и слабость.
В темноватой столовой, с одним окном, смотревшим
в кирпичную стену, на большом столе буйно кипел самовар,
стояли тарелки с хлебом, колбасой, сыром, у стены мрачно возвышался тяжелый буфет, напоминавший чем-то гранитный памятник над могилою богатого купца. Самгин ел и думал, что, хотя
квартира эта
в пятом этаже, а вызывает впечатление подвала. Угрюмые люди
в ней, конечно, из числа тех, с которыми история не считается, отбросила их
в сторону.
Он славился как человек очень деловой, любил кутнуть
в «Стрельне», у «Яра», ежегодно ездил
в Париж, с женою давно развелся, жил одиноко
в большой, холодной
квартире, где даже
в ясные дни
стоял пыльный сумрак, неистребимый запах сигар и сухого тления.
Квартира Шустовой была во втором этаже. Нехлюдов по указанию дворника попал на черный ход и по прямой и крутой лестнице вошел прямо
в жаркую, густо пахнувшую едой кухню. Пожилая женщина, с засученными рукавами,
в фартуке и
в очках,
стояла у плиты и что-то мешала
в дымящейся кастрюле.
В екатерининские времена на этом месте
стоял дом,
в котором помещалась типография Н. И. Новикова, где он печатал свои издания. Дом этот был сломан тогда же, а потом,
в первой половине прошлого столетия, был выстроен новый, который принадлежал генералу Шилову, известному богачу, имевшему
в столице силу, человеку, весьма оригинальному: он не брал со своих жильцов плату за
квартиру, разрешал селиться по сколько угодно человек
в квартире, и никакой не только прописки, но и записей жильцов не велось…
Вдруг индейца нашли убитым
в квартире. Все было снаружи
в порядке: следов грабежа не видно.
В углу, на столике,
стоял аршинный Будда литого золота; замки не взломаны. Явилась полиция для розысков преступников. Драгоценности целыми сундуками направили
в хранилище Сиротского суда: бриллианты, жемчуг, золото, бирюза — мерами! Напечатали объявление о вызове наследников. Заторговала Сухаревка! Бирюзу горстями покупали, жемчуг… бриллианты…
Он жил совершенно одиноко,
в квартире его — все знали — было много драгоценностей, но он никого не боялся: за него горой
стояли громилы и берегли его, как он их берег, когда это было возможно.
В темных сенцах, куда выходили двери двух
квартир,
стояли три жалких человека, одетых
в лохмотья; четвертый —
в крахмальной рубахе и
в одном жилете — из большой коробки посыпал оборванцев каким-то порошком. Пахло чем-то знакомым.
На другой день он, одетый с иголочки во все новое, уже сидел
в особой комнате нового управления за громадным письменным столом, заваленным гроссбухами. Ему нравилась и солидность обстановки и какая-то особенная деловая таинственность, а больше всего сам Ечкин, всегда веселый, вечно занятый, энергичный и неутомимый. Одна
квартира чего
стоила, министерская обстановка, служащие, и все явилось, как
в сказке, по щучьему веленью.
В первый момент Полуянов даже смутился, отозвал Ечкина
в сторону и проговорил...
Стоя на зимних
квартирах в Бендерах, Строинский, как сам после Божьим людям рассказывал, впал
в плотские грехи и, будучи с самых ранних детских лет верующим и набожным, вдруг почувствовал
в себе душевный переворот.
Личность Зинина сделала мою летнюю экскурсию
в Петербург особенно ценной.
В остальном время прошло без таких ярких и занимательных эпизодов, о которых
стоило бы вспоминать. Муж кузины моего отца, тогда обер-прокурор одного из департаментов сената, предложил мне жить
в его пустой городской
квартире. Его чиновничья фигура и суховатый педантский тон порядочно коробили меня; к счастию, он только раз
в неделю ночевал у себя, наезжая с дачи.
Тогда, сорок лет назад, даже
в развале фашинга если вы положили себе с утра бумажку
в десять гульденов (то есть нынешние двадцать крон), то вы могли провести целый день, до поздних часов ночи, проделав весь цикл венских удовольствий, с обедом, ужином, кофе и разными напитками и прохладительными. Очень сносный обед
стоил тогда всего один гульден, а кресло
в Бург-театре — два и maximum три гульдена. И на русские деньги ваш день (вместе с
квартирой) обходился, значит, каких-нибудь 6–7 рублей.
Обыкновенно полугодовую
квартиру, одну комнату с передней или без нее, нанимали с отоплением и мебелью за двадцать-тридцать рублей. Обед на двоих
стоил тогда от четырех до шести рублей
в месяц. Какой это был обед — не спрашивайте! Но такой едой довольствовались две трети студенчества, остальная треть ела
в кнейпах и
в «ресторациях» (Restauration) с ценами порций от пятнадцати до тридцати копеек.
И вся обширная
квартира в доме Краевского на Литейной совсем не смотрела редакцией или помещением кабинетного человека или писателя, ушедшего
в книги,
в коллекции,
в собирание каких-нибудь предметов искусства.
В бильярдной одну зиму
стоял и стол секретаря редакции.
В кабинет Некрасова сотрудники проникали
в одиночку; никаких общих собраний, бесед или редакционных вечеринок никогда не бывало.
За такую
квартиру, какую мне нанял Рольстон от хозяйки —
в нижнем этаже, из двух прекрасных комнат — вы и
в Латинском квартале платили бы сто, сто двадцать франков, а тут за неделю (с большим утренним завтраком) фунт с чем-то, а фунт
стоил тогда не больше семи русских рублей.
Хорошенькая годовая
квартира стоила каких-нибудь пятьсот франков
в год, даже и дешевле.
Как-то ночью ко мне
в квартиру раздался сильный звонок. Горничная сообщила мне, что зовут к больному.
В передней
стоял высокий угреватый молодой человек
в фуражке почтового чиновника.
Доманевич проводил учителя на его
квартиру над прудом, причем всю дорогу дружески поддерживал его под руку. Дома у себя Авдиев был очень мил, предложил папиросу и маленький стаканчик красного вина, но при этом, однако, уговаривал его никогда не напиваться и не влюбляться
в женщин. Первое — вредно, второе… не
стоит…
Вскоре Игнатович уехал
в отпуск, из которого через две недели вернулся с молоденькой женой. Во втором дворе гимназии было одноэтажное здание, одну половину которого занимала химическая лаборатория. Другая половина
стояла пустая;
в ней жил только сторож, который называл себя «лабаторщиком» (от слова «лабатория»). Теперь эту половину отделали и отвели под
квартиру учителя химии. Тут и водворилась молодая чета.
Я охотно зашел
в холостую
квартиру учителя. На столе
стоял самовар. Андрусский заварил чай, покрыл чайник чистой салфеткой и протянул мне номер «Голоса».
Она стремительно выбежала из
квартиры, накидывая на бегу платок и шубку, и пустилась по лестнице. Мы остались одни. Я сбросил шубу, шагнул и затворил за собою дверь. Она
стояла предо мной как тогда,
в то свидание, с светлым лицом, с светлым взглядом, и, как тогда, протягивала мне обе руки. Меня точно подкосило, и я буквально упал к ее ногам.
—
Постой, Лиза,
постой, о, как я был глуп! Но глуп ли? Все намеки сошлись только вчера
в одну кучу, а до тех пор откуда я мог узнать? Из того, что ты ходила к Столбеевой и к этой… Дарье Онисимовне? Но я тебя за солнце считал, Лиза, и как могло бы мне прийти что-нибудь
в голову? Помнишь, как я тебя встретил тогда, два месяца назад, у него на
квартире, и как мы с тобой шли тогда по солнцу и радовались… тогда уже было? Было?
Дома Версилова не оказалось, и ушел он действительно чем свет. «Конечно — к маме», —
стоял я упорно на своем. Няньку, довольно глупую бабу, я не расспрашивал, а кроме нее,
в квартире никого не было. Я побежал к маме и, признаюсь,
в таком беспокойстве, что на полдороге схватил извозчика. У мамы его со вчерашнего вечера не было. С мамой были лишь Татьяна Павловна и Лиза. Лиза, только что я вошел, стала собираться уходить.
В это время
в воротах двора показался высокий человек
в волчьей шубе с капюшоном и
в киверообразной фуражке. Он докликался дворника,
постоял с ним с минуту и пошел прямо
в квартиру Розанова.
В розановской
квартире было все
в беспорядке; навороченная мебель
стояла грудами, — все глядело нехорошо как-то.
— Сначала я ее, — продолжала она, — и не рассмотрела хорошенько, когда отдавала им
квартиру; но вчера поутру, так, будто гуляя по тротуару, я стала ходить мимо их окон, и вижу:
в одной комнате сидит адмиральша, а
в другой дочь, которая, вероятно, только что встала с постели и
стоит недалеко от окна
в одной еще рубашечке, совершенно распущенной, — и что это за красота у ней личико и турнюр весь — чудо что такое!
Квартира Лябьевых
в сравнении с логовищем Феодосия Гаврилыча представляла верх изящества и вкуса, и все
в ней как-то весело смотрело: натертый воском паркет блестел;
в окна через чистые стекла ярко светило солнце и играло на листьях тропических растений, которыми уставлена была гостиная; на подзеркальниках простеночных зеркал виднелись серебряные канделябры со множеством восковых свечей; на мраморной тумбе перед средним окном
стояли дорогие бронзовые часы; на столах, покрытых пестрыми синелевыми салфетками, красовались фарфоровые с прекрасной живописью лампы; мебель была обита
в гостиной шелковой материей, а
в наугольной — дорогим английским ситцем; даже лакеи, проходившие по комнатам, имели какой-то довольный и нарядный вид: они очень много выручали от карт, которые по нескольку раз
в неделю устраивались у Лябьева.
—
Постойте, — перебил их Хрущев, — дайте мне вам сказать: если вы полагаете, что у меня
в квартире есть яд, то позволяю вам осмотреть ее, — а если не найдете?
Пожарный
стоял посредине лестницы, ведущей из нижнего отдела замечательной врачебной
квартиры, я — наверху этой лестницы, Аксинья
в тулупе — внизу.
На дворе
стоял почти зимний холод. Улицы покрыты были какой-то гололедицей, чем-то средним между замерзшим дождем и растаявшим снегом, когда
в скромную
в то время
квартиру нового редактора-издателя вошел Иван Андреевич Вашков, довольно хороший и известный
в Москве литератор, но вечно бедствовавший, частью благодаря своему многочисленному семейству, состоявшему из семи или восьми душ, а частью (и даже большей) благодаря своей губительной и неудержимой страсти к вину.
Квартира Змеищева. Марья Гавриловна
стоит у окна. Змеищев входит
в халате и с шапочкой на голове.
Было жарко, она задыхалась от усталости и, когда дошла до лестницы
в квартиру Егора, остановилась, не имея сил идти дальше, обернулась и, удивленно, тихонько крикнув, на миг закрыла глаза — ей показалось, что
в воротах
стоит Николай Весовщиков, засунув руки
в карманы. Но когда она снова взглянула — никого не было…
И пригласил меня к себе чай пить. Вся квартира-мезонин состояла из двух наших комнат, выходивших окнами на улицу, и боковой комнаты возле кухни, —
в этой комнате и жили хозяева. На столе кипел самовар,
стояла откупоренная бутылка дешевого коньяку, кусок голландского сыра, открытая жестянка с кильками, — я тут
в первый раз увидел эту склизкую, едкую рыбку. Сейчас же хозяин палил мне и себе по большой рюмке коньяку. Мы выпили. Коньяк пахнул сургучом. И закусили килькой. Хозяин сейчас же опять налил рюмки.
Часто среди дня он прямо из присутственных мест проезжал на
квартиру к Настеньке, где, как все видели, экипаж его
стоял у ворот до поздней ночи; видели потом, как Настенька иногда проезжала к нему
в его карете с неподнятыми даже окнами, и, наконец, он дошел до того, что однажды во время многолюдного гулянья на бульваре проехал с ней мимо
в открытом фаэтоне.
Зала была оклеена какими-то удивительно приятного цвета обоями;
в углу
стоял мраморный камин с бронзовыми украшениями и с своими обычными принадлежностями, у которых ручки были позолочены. Через тяжелую драпировку виднелось, что
в гостиной была поставлена целая роща кактусов, бананов, олеандров, и все они затейливо осеняли стоявшую промеж них разнообразнейших форм мебель. У директора была
квартира казенная и на казенный счет меблируемая.
В кухне
стоял ливрейный лакей князя, его отца. Оказалось, что князь, возвращаясь домой, остановил свою карету у
квартиры Наташи и послал узнать, у ней ли Алеша? Объявив это, лакей тотчас же вышел.
История Смита очень заинтересовала старика. Он сделался внимательнее. Узнав, что новая моя
квартира сыра и, может быть, еще хуже прежней, а
стоит шесть рублей
в месяц, он даже разгорячился. Вообще он сделался чрезвычайно порывист и нетерпелив. Только Анна Андреевна умела еще ладить с ним
в такие минуты, да и то не всегда.
Свитка внимательно следил за выражением его лица и видел, как тревожно забегали его глаза по этим косым строчкам. «Бога ради, где вы и что с вами?» —
стояло в этой записке. «Эта ужасная неизвестность вконец измучила меня. Я просто голову теряю. Если вы вернетесь
в эту
квартиру живы и здоровы, то Бога ради, не медля ни одной минуты, сейчас же приезжайте к нам. Все равно
в какое время, только приезжайте. Если же нельзя, то хоть уведомьте. Я жду. Ваша Т.»
На дворе нашем
стоял флигель, такой же большой, как дом; из восьми
квартир двух зданий
в четырех жили офицеры,
в пятой — полковой священник.
— Да, они дорого
стоят, а продать их пришлось бы за грош. За все, что я имею
в квартире, с экипажем и лошадьми, не выручишь и полуторы тысячи.
Я почти оправился, но испытывал реакцию, вызванную перерывом
в движении, и нашел совет Филатра полезным; поэтому по выходе из госпиталя я поселился
в квартире правого углового дома улицы Амилего, одной из красивейших улиц Лисса. Дом
стоял в нижнем конце улицы, близ гавани, за доком, — место корабельного хлама и тишины, нарушаемой не слишком назойливо смягченным, по расстоянию, зыком портового дня.