Неточные совпадения
Но куклы даже в эти годы
Татьяна в руки не брала;
Про вести
города, про моды
Беседы с нею не вела.
И были детские проказы
Ей чужды: страшные рассказы
Зимою в темноте ночей
Пленяли больше
сердце ей.
Когда же няня собирала
Для Ольги на широкий луг
Всех маленьких ее подруг,
Она в горелки не играла,
Ей скучен был и звонкий смех,
И шум их ветреных утех.
Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что «
город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день», и что при этом «было очень умилительно глядеть, как
сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику».
— В
городе? — произнес он, едва опять не вскрикнувши, и почувствовал, что вся кровь вдруг прихлынула к
сердцу. — Отчего ж она в
городе?
Матушка стала выть и говорит: «Как Петрушке идти, он молод». Делать было нечего, стали меня собирать. Сшила мне жена рубахи, собрала мне денег, и назавтра надо было идти на ставку в
город. Матушка убивалась — плакала, а я как подумаю, что идти надо, так
сердце сожмется, точно на смерть иду.
— Скажи Кирилу Петровичу, чтоб он скорее убирался, пока я не велел его выгнать со двора… пошел! — Слуга радостно побежал исполнить приказание своего барина; Егоровна всплеснула руками. «Батюшка ты наш, — сказала она пискливым голосом, — погубишь ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас». — «Молчи, няня, — сказал с
сердцем Владимир, — сейчас пошли Антона в
город за лекарем». — Егоровна вышла.
Дико́й. А вот что: разговори меня, чтобы у меня
сердце прошло. Ты только одна во всем
городе умеешь меня разговаривать.
Отыщите в
сердце искру любви к ней, подавленную гранитными
городами, сном при свете солнечном и беготней в сумраке и при свете ламп, раздуйте ее и тогда попробуйте выкинуть из картины какую-нибудь некрасивую местность.
Тут же, кстати, он доведался, что глуповцы, по упущению, совсем отстали от употребления горчицы, а потому на первый раз ограничился тем, что объявил это употребление обязательным; в наказание же за ослушание прибавил еще прованское масло. И в то же время положил в
сердце своем: дотоле не класть оружия, доколе в
городе останется хоть один недоумевающий.
И началась тут промеж глуповцев радость и бодренье великое. Все чувствовали, что тяжесть спала с
сердец и что отныне ничего другого не остается, как благоденствовать. С бригадиром во главе двинулись граждане навстречу пожару, в несколько часов сломали целую улицу домов и окопали пожарище со стороны
города глубокою канавой. На другой день пожар уничтожился сам собою вследствие недостатка питания.
Нельзя сказать, чтоб предводитель отличался особенными качествами ума и
сердца; но у него был желудок, в котором, как в могиле, исчезали всякие куски. Этот не весьма замысловатый дар природы сделался для него источником живейших наслаждений. Каждый день с раннего утра он отправлялся в поход по
городу и поднюхивал запахи, вылетавшие из обывательских кухонь. В короткое время обоняние его было до такой степени изощрено, что он мог безошибочно угадать составные части самого сложного фарша.
Сердце его загорелось любовью, и он горько упрекнул себя, что мог на мгновение там, в
городе, даже забыть о том, кого оставил в монастыре на одре смерти и кого чтил выше всех на свете.
Три дня прожил лесничий по делам в
городе и в доме Татьяны Марковны, и три дня Райский прилежно искал ключа к этому новому характеру, к его положению в жизни и к его роли в
сердце Веры.
Я ответил, что пойдем в Черниговку, а оттуда — во Владивосток, и стал приглашать его с собой. Я обещал в скором времени опять пойти в тайгу, предлагал жалованье… Мы оба задумались. Не знаю, что думал он, но я почувствовал, что в
сердце мое закралась тоска. Я стал снова рассказывать ему про удобства и преимущества жизни в
городе. Дерсу слушал молча. Наконец он вздохнул и проговорил...
Мальчик, по имени Валек, высокий, тонкий, черноволосый, угрюмо шатался иногда по
городу без особенного дела, заложив руки в карманы и кидая по сторонам взгляды, смущавшие
сердца калачниц. Девочку видели только один или два раза на руках пана Тыбурция, а затем она куда-то исчезла, и где находилась — никому не было известно.
Город знал, что по его улицам в ненастной тьме дождливой ночи бродят люди, которым голодно и холодно, которые дрожат и мокнут; понимая, что в
сердцах этих людей должны рождаться жестокие чувства,
город насторожился и навстречу этим чувствам посылал свои угрозы.
как говорит Пушкин, — а зажгла самое себя. Явилась холера, и снова народный
город показался полным
сердца и энергии!
Когда башкирам было наконец объявлено, что вот барин поедет в
город и там будет хлопотать, они с молчаливой грустью выслушали эти слова, молча вышли на улицу, сели на коней и молча тронулись в свою Бухтарму. Привалов долго провожал глазами этих несчастных, уезжавших на верную смерть, и у него крепко щемило и скребло на
сердце. Но что он мог в его дурацком положении сделать для этих людей!
Ведь, подумаешь, как это жестоко, а с другой стороны, ей-богу, эти невинные люди от чистого
сердца делают и уверены, что это человеколюбие), потом туалет (вы знаете, что такое туалет преступника?), наконец везут по
городу до эшафота…
Не захворал ли вдруг?» Обливается тоской
сердце Татьяны Андревны, а смущенные не меньше матери дочери давно все окна проглядели — не едет ли тятенька из
города.
Катенька Кислова с отцом в
город уехали. Стосковалась по ней больная мать, просила хоть на короткое время побывать у нее. Не хотелось Катеньке ехать, но, делать нечего, — скрепя
сердце рассталась с Варенькой и Дуней. Со слезами проводила ее Варенька, сдержанно простилась Дуня.
Полная светлых надежд на счастье, радостно покидала свой
город Марья Гавриловна. Душой привязалась она к жениху и, горячо полюбив его, ждала впереди длинного ряда ясных дней, счастливого житья-бытья с милым избранником
сердца. Не омрачала тихого покоя девушки никакая дума, беззаветно отдалась она мечтам об ожидавшей ее доле. Хорошее, счастливое было то время! Доверчиво, весело глядела Марья Гавриловна на мир Божий.
Стал читать, в глазах зарябило, екнуло
сердце; сам управляющий пишет: часу не медля, спешно бы ехал он в
город, а зачем — ни полслова…
В заключение упомянуто, что все жители
города, без малейшего исключения, беспредельно преданы душой и
сердцем его превосходительству господину губернатору и видят в нем не начальника, а отца.
Неприятель точно по пятам гнался за теми, кто, как я, ехал в
сердце Франции — в тот
город, где один только Гамбетта представлял собою героическую фигуру борьбы.
Париж второй половины 60-х годов был, без всякого сомнения, самым блестящим, даровитым и интересным
городом за все царствование того"узурпатора", которого мы презирали и тогда от всего
сердца.
Дня через три в гимназию пришла из
города весть: нового учителя видели пьяным… Меня что-то кольнуло в
сердце. Следующий урок он пропустил. Одни говорили язвительно: с «похмелья», другие — что устраивается на квартире. Как бы то ни было, у всех шевельнулось чувство разочарования, когда на пороге, с журналом в руках, явился опять Степан Яковлевич для «выразительного» чтения.
Это бы очень хорошо рекомендовало мое юное
сердце и давало бы естественный повод для эффектных картин: в глухом
городе неиспорченное детское чувство несется навстречу доброму царю и народной свободе…
Вместо радости, что я хоть на время уезжаю из Чурасова и увижу новый богатый
город, о котором много наслышался, я чувствовал, что
сердце мое разрывалось от горя.
— Уж и по обыкновению! Эх, Петр Лукич! Уж вот на кого Бог-то, на того и добрые люди. Я, Евгения Петровна, позвольте, уж буду искать сегодня исключительно вашего внимания, уповая, что свойственная человечеству злоба еще не успела достичь вашего
сердца и вы, конечно, не найдете самоуслаждения допиливать меня, чем занимается весь этот прекрасный
город с своим уездом и даже с своим уездным смотрителем, сосредоточивающим в своем лице половину всех добрых свойств, отпущенных нам на всю нашу местность.
Справедливость требует сказать, что она иногда на вздохи и стихи отвечала зевотой. И не мудрено:
сердце ее было занято, но ум оставался празден. Александр не позаботился дать ему пищи. Год, назначенный Наденькою для испытания, проходил. Она жила с матерью опять на той же даче. Александр заговаривал о ее обещании, просил позволения поговорить с матерью. Наденька отложила было до переезда в
город, но Александр настаивал.
Прощай, прощай,
город,
Где я страдал, где я любил,
Где
сердце я похоронил.
Егор Егорыч, чтобы размыкать гложущую его тоску, обскакал почти весь
город и теперь ехал домой; но тут вдруг переменил намерение и велел кучеру везти себя к губернскому предводителю, с которым ему главным образом желалось поделиться снова вспыхнувшим в его
сердце гневом.
Анна Гавриловна, — всегда обыкновенно переезжавшая и жившая с Еспером Иванычем в
городе, и видевши, что он почти каждый вечер ездил к князю, — тоже, кажется, разделяла это мнение, и один только ум и высокие качества
сердца удерживали ее в этом случае: с достодолжным смирением она сознала, что не могла же собою наполнять всю жизнь Еспера Иваныча, что, рано или поздно, он должен был полюбить женщину, равную ему по положению и по воспитанию, — и как некогда принесла ему в жертву свое материнское чувство, так и теперь задушила в себе чувство ревности, и (что бы там на
сердце ни было) по-прежнему была весела, разговорчива и услужлива, хотя впрочем, ей и огорчаться было не от чего…
Вихров, разумеется, очень хорошо понимал, что со стороны высокого мужика было одно только запирательство; но как его было уличить: преступник сам от своих слов отказывался, из соседей никто против богача ничего не покажет, чиновники тоже не признаются, что брали от него взятки; а потому с сокрушенным
сердцем Вихров отпустил его, девку-работницу сдал на поруки хозяевам дома, а Парфена велел сотскому и земскому свезти в уездный
город, в острог.
Он знал во всякую минуту все самые последние новости и всю подноготную нашего
города, преимущественно по части мерзостей, и дивиться надо было, до какой степени он принимал к
сердцу вещи, иногда совершенно до него не касавшиеся.
Марья Дмитриевна наследовала Покровское, но недолго жила в нем; на второй же год после ее свадьбы с Калитиным, который в несколько дней успел покорить ее
сердце, Покровское было променено на другое имение, гораздо более доходное, но некрасивое и без усадьбы, и в то же время Калитин приобрел дом в
городе О…, где и поселился с женою на постоянное жительство.
У меня всегда
сердце бывает не на своем месте, когда ты ходишь в
город; я всегда ставлю свечу перед образ и молю господа бога, чтобы он сохранил тебя от всякой беды и напасти».
Этот
город был свидетелем ваших младенческих игр; он любовался вами, когда вы, под руководством маститого вашего родителя, неопытным юношей робко вступили на поприще яичного производства, и потом с любовью следил, как в
сердце вашем, всегда открытом для всего доброго, постепенно созревали семена благочестия и любви к постройке колоколен и церквей (при этих словах Захар Иваныч и Матрена Ивановна набожно перекрестились, а один из тайных советников потянулся к амфитриону и подставил ему свою голую и до скользкости выбритую щеку).
Но вот долетают до вас звуки колоколов, зовущих ко всенощной; вы еще далеко от
города, и звуки касаются слуха вашего безразлично, в виде общего гула, как будто весь воздух полон чудной музыки, как будто все вокруг вас живет и дышит; и если вы когда-нибудь были ребенком, если у вас было детство, оно с изумительною подробностью встанет перед вами; и внезапно воскреснет в вашем
сердце вся его свежесть, вся его впечатлительность, все верованья, вся эта милая слепота, которую впоследствии рассеял опыт и которая так долго и так всецело утешала ваше существование.
В одном из далеких углов России есть
город, который как-то особенно говорит моему
сердцу.
А мне ли не твердили с детских лет, что покорностью цветут
города, благоденствуют селения, что она дает силу и крепость недужному на одре смерти, бодрость и надежду истомленному работой и голодом, смягчает
сердца великих и сильных, открывает двери темницы забытому узнику… но кто исчислит все твои благодеяния, все твои целения, о матерь всех доблестей?
Город унылый и думы унылые…
Целую ночь я сегодня не спал.
Старые образы, образы милые
Вновь пробудились с чарующей силою,
Вновь я безумно всю ночь промечтал.
Нынче проснулся, — досадно и больно.
Вновь прикоснулась насмешка уж к ним.
Слезы к глазам приступают невольно,
Пусто и в мыслях и в
сердце… Довольно!
Сам уж себе становлюсь а смешным.
На большой торговой площади, внутри Китай-города, было поставлено множество виселиц. Среди их стояло несколько срубов с плахами. Немного подале висел на перекладине между столбов огромный железный котел. С другой стороны срубов торчал одинокий столб с приделанными к нему цепями, а вокруг столба работники наваливали костер. Разные неизвестные орудия виднелись между виселицами и возбуждали в толпе боязливые догадки, от которых
сердце заране сжималось.
На другой день с почтовым поездом Николаевской железной дороги он уехал из Петербурга, решив никогда не возвращаться в этот
город каменных домов и каменных
сердец.
Граф Афанасий Григорьевич Нелидов прожил с ней не более десяти лет и умер от ожирения
сердца, оставив ей по завещанию все свое громадное состояние, которое, в соединении с огромным приданым графини, и составило то колоссальное богатство, которое считалось первым даже в Москве, тогда
городе неимоверных богачей.
Я ходил по
городу, слонялся везде, заходил к приятелям, а в
сердце было так тяжело, так тяжело…
К вечеру весь
город уже знал, цриблизительно в чертах, более или менее верных, всю историю печальных снежковских событий, которых безотносительно правдивый смысл затемняли лишь несколько рассказы Пшецыньского да Корытникова, где один все продолжал истощать меры кротости, а другой пленял
сердца героизмом собственной неустрашимости.
Дед и бабушка снова переехали в
город. Я пришел к ним, настроенный сердито и воинственно, на
сердце было тяжело, — за что меня сочли вором?
Теперь он едет в него без копейки долга, с туго набитым бумажником, свободный, без всяких обязанностей, даже тех не особенно трудных, налагаемых военною службою, одним словом господином самого себя, а между тем при приближении к этому
городу сердце его, он чувствует это, — болезненно сжимается, точно какое-то предчувствие томит и убивает его.
Собственный дом ей представлялся давно покинутым раем, в который уже нельзя вернуться, и бедная девушка, прислонясь лбом к холодному стеклу окна, с замирающим
сердцем думала: пусть вернется Подозеров, и я скажу ему, чтоб он взял меня с собой, и уеду в
город.