Неточные совпадения
— Я тут еще беды не вижу.
«Да скука, вот беда, мой друг».
— Я модный свет ваш ненавижу;
Милее мне домашний круг,
Где я могу… — «Опять эклога!
Да полно, милый, ради Бога.
Ну что ж? ты едешь: очень жаль.
Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль
Увидеть мне Филлиду эту,
Предмет и мыслей, и пера,
И слез, и рифм et cetera?..
Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету».
— Я рад. — «Когда
же?» — Хоть
сейчасОни с охотой примут нас.
— Позвольте, я
сейчас расскажу вашему кучеру. — Тут Манилов с такою
же любезностью рассказал дело кучеру и сказал ему даже один раз «вы».
— Да нет
же, нет! — вскинулась Пульхерия Александровна, перебивая его, — ты думал, я тебя так
сейчас и допрашивать начну, по бабьей прежней привычке, не тревожься.
Это уже одно показалось Раскольникову как-то странным: он
сейчас оттуда, а тут как раз про нее
же.
Но, стало быть, и к нему
сейчас придут, если так, «потому что… верно, все это из того
же… из-за вчерашнего…
Когда
же опять, вздрагивая, поднимал голову и оглядывался кругом, то тотчас
же забывал, о чем
сейчас думал и даже где проходил.
— Иду.
Сейчас. Да, чтоб избежать этого стыда, я и хотел утопиться, Дуня, но подумал, уже стоя над водой, что если я считал себя до сей поры сильным, то пусть
же я и стыда теперь не убоюсь, — сказал он, забегая наперед. — Это гордость, Дуня?
— Нельзя
же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только говорить этим языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и говорил с ним
сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того и звал вас, чтобы поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте
же!
«Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким
же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел
сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал… Это как
же?»
— А знаете, Авдотья Романовна, вы сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во всем! — брякнул он вдруг, для себя самого неожиданно, но тотчас
же, вспомнив о том, что
сейчас говорил ей
же про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна не могла не рассмеяться, на него глядя.
Почему
же он всего менее их ожидал и всего менее о них думал, несмотря на повторившееся даже сегодня известие, что они выезжают, едут,
сейчас прибудут?
— Позволь, я тебе серьезный вопрос задать хочу, — загорячился студент. — Я
сейчас, конечно, пошутил, но смотри: с одной стороны, глупая, бессмысленная, ничтожная, злая, больная старушонка, никому не нужная и, напротив, всем вредная, которая сама не знает, для чего живет, и которая завтра
же сама собой умрет. Понимаешь? Понимаешь?
— Вы сами
же вызывали
сейчас на откровенность, а на первый
же вопрос и отказываетесь отвечать, — заметил Свидригайлов с улыбкой. — Вам все кажется, что у меня какие-то цели, а потому и глядите на меня подозрительно. Что ж, это совершенно понятно в вашем положении. Но как я ни желаю сойтись с вами, я все-таки не возьму на себя труда разуверять вас в противном. Ей-богу, игра не стоит свеч, да и говорить-то с вами я ни о чем таком особенном не намеревался.
— А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили
же вы меня
сейчас, Родион Романыч, хоть я заранее знал, что это так будет. Вы
же толкуете мне о разврате и об эстетике! Вы — Шиллер, вы — идеалист! Все это, конечно, так и должно быть, и надо бы удивляться, если б оно было иначе, но, однако ж, как-то все-таки странно в действительности… Ах, жаль, что времени мало, потому вы сами прелюбопытный субъект! А кстати, вы любите Шиллера? Я ужасно люблю.
— Нечего и говорить, что вы храбрая девушка. Ей-богу, я думал, что вы попросите господина Разумихина сопровождать вас сюда. Но его ни с вами, ни кругом вас не было, я таки смотрел: это отважно, хотели, значит, пощадить Родиона Романыча. Впрочем, в вас все божественно… Что
же касается до вашего брата, то что я вам скажу? Вы
сейчас его видели сами. Каков?
Поди
сейчас, сию
же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!» Тогда бог опять тебе жизни пошлет.
— Да вы рехнулись иль нет, молокосос? — взвизгнул Лужин, — она здесь сама перед вами, налицо, — она сама здесь,
сейчас, при всех подтвердила, что, кроме десяти рублей, ничего от меня не получала. Каким
же образом мог я ей передать после этого?
Тотчас
же убили, всего каких-нибудь пять или десять минут назад, — потому так выходит, тела еще теплые, — и вдруг, бросив и тела и квартиру отпертую и зная, что
сейчас туда люди прошли, и добычу бросив, они, как малые ребята, валяются на дороге, хохочут, всеобщее внимание на себя привлекают, и этому десять единогласных свидетелей есть!
— Да и так
же, — усмехнулся Раскольников, — не я в этом виноват. Так есть и будет всегда. Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил
сейчас, что я кровь разрешаю. Так что
же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками, тюрьмами, судебными следователями, каторгами, — чего
же беспокоиться? И ищите вора!..
— Вот тут, через три дома, — хлопотал он, — дом Козеля, немца, богатого… Он теперь, верно, пьяный, домой пробирался. Я его знаю… Он пьяница… Там у него семейство, жена, дети, дочь одна есть. Пока еще в больницу тащить, а тут, верно, в доме
же доктор есть! Я заплачу, заплачу!.. Все-таки уход будет свой, помогут
сейчас, а то он умрет до больницы-то…
— Слушай, — поспешил Раскольников, — я пришел только сказать, что ты заклад выиграл и что действительно никто не знает, что с ним может случиться. Войти
же я не могу: я так слаб, что
сейчас упаду. И потому здравствуй и прощай! А завтра ко мне приходи…
— Это я знаю, видал, — бормотал чиновник Раскольникову и Лебезятникову, — это чахотка-с; хлынет этак кровь и задавит. С одною моею родственницей, еще недавно свидетелем был, и этак стакана полтора… вдруг-с… Что
же, однако ж, делать,
сейчас помрет?
Если б они велели ему
сейчас, для своей услуги, броситься с лестницы вниз головой, то он тотчас
же бы это исполнил, не рассуждая и не сомневаясь.
Он не глуп,
Сейчас столкнулись мы, тут всякие турусы,
И дельный разговор зашел про водевиль.
Да! водевиль есть вещь, а прочее всё гиль.
Мы с ним… у нас… одни и те
же вкусы.
— Знаю, знаю все: за мою голову дают две тысячи червонных. Знают
же, они, дурни, цену ей! Я тебе пять тысяч дам. Вот тебе две тысячи
сейчас, — Бульба высыпал из кожаного гамана [Гаман — кошелек, бумажник.] две тысячи червонных, — а остальные — как ворочусь.
Да ты
же видела
сейчас,
Что по́ низу они летают так, как куры».
Оно бы и хорошо: светло, тепло, сердце бьется; значит, она живет тут, больше ей ничего не нужно: здесь ее свет, огонь и разум. А она вдруг встанет утомленная, и те
же,
сейчас вопросительные глаза просят его уйти, или захочет кушать она, и кушает с таким аппетитом…
Фамилию его называли тоже различно: одни говорили, что он Иванов, другие звали Васильевым или Андреевым, третьи думали, что он Алексеев. Постороннему, который увидит его в первый раз, скажут имя его — тот забудет
сейчас, и лицо забудет; что он скажет — не заметит. Присутствие его ничего не придаст обществу, так
же как отсутствие ничего не отнимет от него. Остроумия, оригинальности и других особенностей, как особых примет на теле, в его уме нет.
— Что ж ты не скажешь, что готово? Я бы уж и встал давно. Поди
же, я
сейчас иду вслед за тобою. Мне надо заниматься, я сяду писать.
— Теперь
же,
сейчас! — в волнении торопил его Обломов. — Ты должен…
— Ведь послезавтра, так зачем
же сейчас? — заметил Обломов. — Можно и завтра. Да послушай-ка, Михей Андреич, — прибавил он, — уж доверши свои «благодеяния»: я, так и быть, еще прибавлю к обеду рыбу или птицу какую-нибудь.
— Не увидимся с Ольгой… Боже мой! Ты открыл мне глаза и указал долг, — говорил он, глядя в небо, — где
же взять силы? Расстаться! Еще есть возможность теперь, хотя с болью, зато после не будешь клясть себя, зачем не расстался? А от нее
сейчас придут, она хотела прислать… Она не ожидает…
— Как
же,
сейчас! Еще погоди: я поверю завтра…
О! я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня сам государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого… я говорю всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра
же произведут
сейчас в фельдмарш… (Поскальзывается и чуть-чуть не шлепается на пол, но с почтением поддерживается чиновниками.)
Весь день этот, за исключением поездки к Вильсон, которая заняла у нее два часа, Анна провела в сомнениях о том, всё ли кончено или есть надежда примирения и надо ли ей
сейчас уехать или еще раз увидать его. Она ждала его целый день и вечером, уходя в свою комнату, приказав передать ему, что у нее голова болит, загадала себе: «если он придет, несмотря на слова горничной, то, значит, он еще любит. Если
же нет, то, значит, всё конечно, и тогда я решу, что мне делать!..»
Но после этого часа прошел еще час, два, три, все пять часов, которые он ставил себе самым дальним сроком терпения, и положение было все то
же; и он всё терпел, потому что больше делать было нечего, как терпеть, каждую минуту думая, что он дошел до последних пределов терпения и что сердце его вот-вот
сейчас разорвется от сострадания.
Не раз говорила она себе эти последние дни и
сейчас только, что Вронский для нее один из сотен вечно одних и тех
же, повсюду встречаемых молодых людей, что она никогда не позволит себе и думать о нем; но теперь, в первое мгновенье встречи с ним, ее охватило чувство радостной гордости.
— Я то
же самое
сейчас думал, — сказал он, — как из-за меня ты могла пожертвовать всем? Я не могу простить себе то, что ты несчастлива.
— Мне обедать еще рано, а выпить надо. Я приду
сейчас. Ей, вина! — крикнул он своим знаменитым в командовании, густым и заставлявшим дрожать стекла голосом. — Нет, не надо, — тотчас
же опять крикнул он. — Ты домой, так я с тобой пойду.
— Какой
же дождь? Чуть покрапал. Так я
сейчас приду. Так ты хорошо провел день? Ну, и отлично. — И Левин ушел одеваться.
— Нет, я и сама не успею, — сказала она и тотчас
же подумала: «стало быть, можно было устроиться так, чтобы сделать, как я хотела». — Нет, как ты хотел, так и делай. Иди в столовую, я
сейчас приду, только отобрать эти ненужные вещи, — сказала она, передавая на руку Аннушки, на которой уже лежала гора тряпок, еще что-то.
— Ну, иди, иди, и я
сейчас приду к тебе, — сказал Сергей Иванович, покачивая головой, глядя на брата. — Иди
же скорей, — прибавил он улыбаясь и, собрав свои книги, приготовился итти. Ему самому вдруг стало весело и не хотелось расставаться с братом. — Ну, а во время дождя где ты был?
— Что
же, окошко открыто… Поедем
сейчас в Тверь! Одна медведица, на берлогу можно итти. Право, поедем на пятичасовом! А тут как хотят, — сказал улыбаясь Чириков.
— Мы познакомились, отец! — воскликнул он с выражением какого-то ласкового и доброго торжества на лице. — Федосья Николаевна, точно, сегодня не совсем здорова и придет попозже. Но как
же ты не сказал мне, что у меня есть брат? Я бы уже вчера вечером его расцеловал, как я
сейчас расцеловал его.
— Это очень похвальное самоотвержение, — произнес Павел Петрович, выпрямляя стан и закидывая голову назад. — Но как
же нам Аркадий Николаич
сейчас сказывал, что вы не признаете никаких авторитетов? Не верите им?
— То есть рядом с баней, — поспешно присовокупил Василий Иванович. — Теперь
же лето… Я
сейчас сбегаю туда, распоряжусь; а ты бы, Тимофеич, пока их вещи внес. Тебе, Евгений, я, разумеется, предоставлю мой кабинет. Suum cuique. [Всякому свое (лат.).]
— Так как
же, Аркадий, — заговорил опять Николай Петрович, оборачиваясь к сыну, —
сейчас закладывать лошадей, что ли? Или вы отдохнуть хотите?
— Я вижу, что в реке. Да мы этак
сейчас потонем. Так-то ты вброд переезжаешь? А? Да ты спишь, Филофей! Отвечай
же!
Отец поглядел в окно, увидал коляску, взял картуз и пошел на крыльцо встречать. Я побежал за ним. Отец поздоровался с дядей и сказал: «Выходи
же». Но дядя сказал: «Нет, возьми лучше ружье, да поедем со мной. Вон там,
сейчас за рощей, русак лежит в зеленях. Возьми ружье, поедем убьем». Отец велел себе подать шубку и ружье, а я побежал к себе, наверх, надел шапку и взял свое ружье. Когда отец сел с дядей в коляску, я приснастился с ружьем сзади на запятки, так что никто не видал меня.