Неточные совпадения
— Тише, тише, кум! — прервал Иван Матвеевич. — Что ж, все тридцать пять! Когда до пятидесяти дотянешь? Да с пятидесятью в рай не
попадешь. Женишься, так живи с оглядкой, каждый
рубль считай, об ямайском забудь и думать — что это за жизнь!
— Лягте, — сказал Туробоев и ударом ноги подшиб ноги Самгину, он
упал под забор, и тотчас, почти над головой его, взметнулись рыжие ноги лошади, на ней сидел, качаясь, голубоглазый драгун со светлыми усиками; оскалив зубы, он взвизгивал, как мальчишка, и
рубил саблей воздух, забор, стараясь достать Туробоева, а тот увертывался, двигая спиной по забору, и орал...
— Вообразил себя артистом на биллиарде, по пятисот
рублей проигрывал. На бегах играл, на петушиных боях, вообще — старался в нищие
попасть. Впрочем, ты сам видишь, каков он…
Барин помнит даже, что в третьем году Василий Васильевич продал хлеб по три
рубля, в прошлом дешевле, а Иван Иваныч по три с четвертью. То в поле чужих мужиков встретит да спросит, то напишет кто-нибудь из города, а не то так, видно, во сне приснится покупщик, и цена тоже. Недаром долго
спит. И щелкают они на счетах с приказчиком иногда все утро или целый вечер, так что тоску наведут на жену и детей, а приказчик выйдет весь в поту из кабинета, как будто верст за тридцать на богомолье пешком ходил.
Предводительствовал в кампании против недоимщиков, причем
спалил тридцать три деревни и с помощью сих мер взыскал недоимок два
рубля с полтиною.
Падение нашего кредитного
рубля не дает мне
спать, Дмитрий Федорович, с этой стороны меня мало знают…
— Мне сестра сказала, что вы дадите четыре тысячи пятьсот
рублей, если я приду за ними… к вам сама. Я пришла… дайте деньги!.. — не выдержала, задохлась, испугалась, голос пресекся, а концы губ и линии около губ задрожали. — Алешка, слушаешь или
спишь?
Я ему на это и отмочил: «А ты, говорю, без Бога-то, сам еще на говядину цену набьешь, коль под руку
попадет, и наколотишь
рубль на копейку».
На этом бильярде Лев Николаевич в 1862 году проиграл проезжему офицеру тысячу
рублей и пережил неприятную минуту: денег на расплату нет, а клубные правила строги — можно и на «черную доску»
попасть.
Картина эта опять
попала на Сухаревку и была продана благодаря репинскому автографу за сто
рублей.
За работу Н. И. Струнникову Брокар денег не давал, а только платил за него пятьдесят
рублей в училище и содержал «на всем готовом». А содержал так: отвел художнику в сторожке койку пополам с рабочим, — так двое на одной кровати и
спали, и кормил вместе со своей прислугой на кухне. Проработал год Н. И. Струнников и пришел к Брокару...
— По четыре
рубля. Нет, ты гляди, товар-то какой… По случаю аглицкий кусок
попал. Тридцать шесть пар вышло. Вот и у него, и у него. Сейчас только вынесли.
Я прислушался. Со стороны, противоположной той, куда ушли казаки, издали доносились странные звуки. Точно кто-нибудь
рубил там дерево. Потом все стихло. Прошло 10 минут, и опять новый звук пронесся в воздухе. Точно кто-то лязгал железом, но только очень далеко. Вдруг сильный шум прокатился по всему лесу. Должно быть,
упало дерево.
Пищик(идет за ней). Значит, теперь
спать… Ох, подагра моя. Я у вас останусь… Мне бы, Любовь Андреевна, душа моя, завтра утречком… двести сорок
рублей…
Привалов поставил карту — ее убили, вторую — тоже, третью — тоже. Отсчитав шестьсот
рублей, он отошел в сторону. Иван Яковлич только теперь его заметил и поклонился с какой-то больной улыбкой; у него на лбу выступали капли крупного пота, но руки продолжали двигаться так же бесстрастно, точно карты сами собой
падали на стол.
[Римскому-Корсакову айно говорили: «Сизам
спит, а айно работает для него:
рубит лес, ловит рыбу; айно не хочет работать — сизам его колотит».]
К нелегким работам относятся здесь также обязанности дровотасков, которые каждый день
рубят дрова, заготовляют их и под утро, когда еще все
спят, топят печи.
Тюлень, писал он, в цене с каждым днем
падает, ежели кому и за
рубль с гривной придется продать, так должен это за большое счастье сочесть.
А именно: все время, покуда она жила в доме (иногда месяца два-три), ее кормили и поили за барским столом; кровать ее ставили в той же комнате, где
спала роженица, и, следовательно, ее кровью питали приписанных к этой комнате клопов; затем, по благополучном разрешении, ей уплачивали деньгами десять
рублей на ассигнации и посылали зимой в ее городской дом воз или два разной провизии, разумеется, со всячинкой.
Вернулась Ванда. Она медленно, осторожно уселась на край Жениной постели, там, где
падала тень от лампового колпака. Из той глубокой, хотя и уродливой душевной деликатности, которая свойственна людям, приговоренным к смерти, каторжникам и проституткам, никто не осмелился ее спросить, как она провела эти полтора часа. Вдруг она бросила на стол двадцать пять
рублей и сказала...
— Слушай, Коля, это твое счастье, что ты
попал на честную женщину, другая бы не пощадила тебя. Слышишь ли ты это? Мы, которых вы лишаете невинности и потом выгоняете из дома, а потом платите нам два
рубля за визит, мы всегда — понимаешь ли ты? — она вдруг подняла голову, — мы всегда ненавидим вас и никогда не жалеем!
Обрати внимание на ее обиходный словарь тридцать — сорок слов, не более, — совсем как у ребенка или дикаря: есть, пить,
спать, мужчина, кровать, хозяйка,
рубль, любовник, доктор, больница, белье, городовой — вот и все.
— Ночью он не
спит и все думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и меня не любит… И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и мне по шести тысяч
рублей. Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он
спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем
палить? Тебе не надо, так отдай мне, а зачем же
палить?
— Они и будут капитализироваться. На мою долю
падает двадцать пять
рублей с копейками, вот я их и представляю в кассу ассоциации.
Стоило для этого только Адольфу Адольфовичу
попасть к ним в то время, когда полученная не особенно давно подачка от Николая Леопольдовича была истрачена, а просил новую было рано, и предложить с своей стороны несколько десятков
рублей.
Наступил, как мы видели, момент, когда им пришлось перебраться в «маленькие номера» и жить с детьми и необходимой при последних прислугой на пятьдесят
рублей в месяц, выдаваемых опекуном. Сомнения в возможности выигрыша дела против Гиршфельда, особенно после полученного известия о смерти Князева,
напали на Шестова и Зыкову.
Во Владимире сказывался ученик Николая Леопольдовича. Вообще князь за последнее время страшно
упал нравственно, у него появилась прямо какая-то мания — у кого бы то ни было и каким бы то ни было способом урвать денег. Сумма для него была безразлична: будь это десятки
рублей, или даже десятки копеек.
— Не понравился, батя! не понравился наш осётрик господину молодому исправнику! Что ж, и прекрасно! Очень даже это хорошо-с! Пускай Васютки мерзавцами нас зовут! пускай своих гусей в наших палисадниках
пасут! Теперь я знаю-с. Ужо как домой приеду — сейчас двери настежь и всех хамов созову.
Пасите, скажу, подлецы! хоть в зале у меня гусей
пасите! Жгите,
рубите, рвите! Исправник, скажу, разрешил!
Благодаря переговорам Аннушки и ее старым любовным счетам с машинистом Тараско
попал в механический корпус на легкую ребячью работу. Мавра опять вздохнула свободнее: призрак голодной смерти на время отступил от ее избушки. Все-таки в выписку Тараска
рубль серебра принесет, а это, говорят, целый пуд муки.
— Видно, что вы любите жену после Швейцарии. Это хорошо, если после Швейцарии. Когда надо чаю, приходите опять. Приходите всю ночь, я не
сплю совсем. Самовар будет. Берите
рубль, вот. Ступайте к жене, я останусь и буду думать о вас и о вашей жене.
— К нам, бывало, — рассказывал служащий Балашова, — придет с Костей и еще с кем-нибудь — всегда на эти дела втроем ходили — и требует у хозяина 25
рублей или 50, грозя
спалить фабрику.
А в результате оказывалось чистой прибыли все-таки триста
рублей. Хорошо, что еще помещение, в котором он ютился с семьей, не
попало в двойную бухгалтерию, а то быть бы убытку
рублей в семьсот — восемьсот.
— Там, там, — произнес он дрожащим голосом, — за огородами, я
пас телят… они наехали, стали колоть телят,
рубить саблями, пришла Дунька, стала просить их, они Дуньку взяли, потащили, потащили с собой, а меня…
Не говорю о том, что крестьяне вообще поступают безжалостно с лесом, что вместо валежника и бурелома, бесполезно тлеющего, за которым надобно похлопотать, потому что он толст и тяжел, крестьяне обыкновенно
рубят на дрова молодой лес; что у старых дерев обрубают на топливо одни сучья и вершину, а голые стволы оставляют сохнуть и гнить; что косят траву или
пасут стада без всякой необходимости там, где пошли молодые лесные побеги и даже зарости.
Я снял с него быстро дорожную сумку, вынул из кармана бумажник, взял из него все документы и оказавшиеся до двух тысяч
рублей денег, а также железнодорожный билет и багажную квитанцию и вместо них вложил в него свой паспорт, мои визитные карточки, мой билет и квитанцию и несколько
рублей денег и снова положил бумажник в его карман, после чего лег
спать.
— Да так; рассказал он мне, что как доктора-то его к смерти приговорили, он это услыхал, и грусть на него в те поры
напала, кому его капитал достанется. А было у него в ладанке, на кресте, пятьсот
рублей — все четвертными бумажками — зашито. И порешил он их съесть; мед-то ему дали, он их изорвал, смешал с ним, да и слопал, прости, Господи!
В доме все завыли и заохали. В числе сочувствующих несчастию был и Степан Сидорыч, только что вернувшийся со свидания с повивальной бабкой, соглашавшейся помочь его сиятельству за тысячу
рублей, только чтобы «без риску» и «под ответ не
попасть».
Если я
упаду — сто
рублей плачу, а нет, так мне вдвое того», и набрал он таким манером много денег.
Положение Оренбурга становилось ужасным. У жителей отобрали муку и крупу и стали им производить ежедневную раздачу. Лошадей давно уже кормили хворостом. Большая часть их
пала и употреблена была в пищу. Голод увеличивался. Куль муки продавался (и то самым тайным образом) за двадцать пять
рублей. По предложению Рычкова (академика, находившегося в то время в Оренбурге) стали жарить бычачьи и лошадиные кожи и, мелко изрубив, мешать в хлебы. Произошли болезни. Ропот становился громче. Опасались мятежа.
В плохие или, так сказать, в «пиджачные» времена, когда в кармане не сказывались дома лишние «пенензы», когда жаль было лишний
рубль бросить на пропитание в модном ресторане и когда не предстояло случая
попасть на обед в какое-нибудь аристократическое семейство, пан грабя зачастую направлял алчущие стопы свои «до пршияцéля Анзельма» и снисходительно пользовался его офицерской похлебкой.
— Ну, однако, матушка, баста! — решительно и серьезно остановил ее Бейгуш. — Еще и четверти часа не прошло, а ты уже шестьсот
рублей спустить успела! Ступай-ка
спать лучше! Теперь только впору мужу поправлять твои грехи. Надо отыгрываться!
Пообедав с юнкерами, я ходил по городу, забегал в бильярдную Лондрона и соседнего трактира «Русский пир», где по вечерам шла оживленная игра на бильярде в так называемую «фортунку», впоследствии запрещенную. Фортунка состояла из 25 клеточек в ящике, который становился на бильярд, и игравший маленьким костяным шариком должен был
попасть в «старшую» клетку. Играло всегда не менее десяти человек, и ставки были разные, от пятака до полтинника, иногда до
рубля.
Для этого нужно мне приехать в Петербург — шепнуть маклеру, что вот, мол, хочу я продать тысяч на триста акций, «только, мол, ради бога, это между нами, уж лучше я вам заплачу хороший куртаж, только молчите…» Потом другому и третьему шепнуть то же самое по секрету, и акции мгновенно
падают на несколько десятков
рублей.
Мясо там было на последней ярмарке
рубль пуд, а у нас не
упадало ниже двух
рублей, и то самое посредственное.
А в это время из-за горла бухты показывается еще один баркас, другой, третий, еще два сразу. Они стараются перегнать друг друга, потому что цены на рыбу все
падают и
падают. Через полчаса за тысячу уже платят пятнадцать
рублей, через час — десять и, наконец, пять и даже три
рубля.
За спиною Спирьки она увидела его постель: засаленная до черноты подушка, грязный тюфяк и на нем скомканное одеяло. Он
спал без постельного белья. А зарабатывал
рублей двести. Ветхие синие обои над кроватью все были в крупных коричневых запятых от раздавленных клопов.
Сгущался вокруг сумрак позднего вечера, перерождаясь в темноту ночи, еле слышно шелестел лист на деревьях, плыли в тёмном небе звёзды, обозначился мутный Млечный Путь, а в монастырском дворе кто-то
рубил топором и крякал, напоминая об отце Посулова.
Падала роса, становилось сыро, ночной осенний холодок просачивался в сердце. Хотелось думать о чём-нибудь постороннем, спокойно, правильно и бесстрашно.
— Поругайся мне еще тут… — бормочет фельдшер, кладя в шкаф щипцы. — Невежа… Мало тебя в бурсе березой потчевали… Господин Египетский, Александр Иваныч, в Петербурге лет семь жил… образованность… один костюм
рублей сто стоит… да и то не ругался… А ты что за
пава такая? Ништо тебе, не околеешь!
Только начала Наташа раскатывать епитрахиль, смотрим: из него
упал запечатанный конверт на мое имя, а в том конверте пятьсот
рублей с самою малою запиской, тою же рукой писанною.
День промелькнул незаметно, а там загорелись разноцветные фонарики, и таинственная мгла покрыла «Розу». Гремел хор, пьяный Спирька плясал вприсядку с Мелюдэ, целовал Гамма и вообще развернулся по-купечески. Пьяный Гришук
спал в саду. Бодрствовал один Фрей, попрежнему пил и попрежнему сосал свою трубочку. Была уже полночь, когда Спирька бросил на пол хору двадцать пять
рублей, обругал ни за что Гамма и заявил, что хочет дышать воздухом.