Неточные совпадения
— Зачем ты, Иван, даешь читать глупые книги? — заговорила Лидия. — Ты дал Любе Сомовой «Что делать?», но ведь это же глупый
роман! Я пробовала читать его и — не могла. Он весь не
стоит двух страниц «Первой любви» Тургенева.
Замолчали, прислушиваясь. Клим
стоял у буфета, крепко вытирая руки платком. Лидия сидела неподвижно, упорно глядя на золотое копьецо свечи. Мелкие мысли одолевали Клима. «Доктор говорил с Лидией почтительно, как с дамой. Это, конечно, потому, что Варавка играет в городе все более видную роль. Снова в городе начнут говорить о ней, как говорили о детском ее
романе с Туробоевым. Неприятно, что Макарова уложили на мою постель. Лучше бы отвести его на чердак. И ему спокойней».
— «Люди любят, чтоб их любили, — с удовольствием начала она читать. — Им нравится, чтоб изображались возвышенные и благородные стороны души. Им не верится, когда перед ними
стоит верное, точное, мрачное, злое. Хочется сказать: «Это он о себе». Нет, милые мои современники, это я о вас писал мой
роман о мелком бесе и жуткой его недотыкомке. О вас».
Впрочем, я даже рад тому, что
роман мой разбился сам собою на два рассказа «при существенном единстве целого»: познакомившись с первым рассказом, читатель уже сам определит:
стоит ли ему приниматься за второй?
Стоит рассказать, как Юстин Помада попал в эти чуланчики, а при этом рассказать кое-что и о прошедшем кандидата, с которым мы еще не раз встретимся в нашем
романе.
«
Стоило затевать всю эту историю, так волноваться и страдать, чтобы все это подобным образом кончилось!» — думал он. Надобно оказать, что вышедший около этого времени
роман Лермонтова «Герой нашего времени» и вообще все стихотворения этого поэта сильно увлекали университетскую молодежь. Павел тоже чрезвычайно искренне сочувствовал многим его лирическим мотивам и, по преимуществу, — мотиву разочарования. В настоящем случае он не утерпел и продекламировал известное стихотворение Лермонтова...
Со всем этим я воротился домой уже в час пополудни. Замок мой отпирался почти неслышно, так что Елена не сейчас услыхала, что я воротился. Я заметил, что она
стояла у стола и перебирала мои книги и бумаги. Услышав же меня, она быстро захлопнула книгу, которую читала, и отошла от стола, вся покраснев. Я взглянул на эту книгу: это был мой первый
роман, изданный отдельной книжкой и на заглавном листе которого выставлено было мое имя.
— Кто тебя знает… Человек — как
роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не
стоило бы и читать…
То она подходила к фортепьянам и играла на них, морщась от напряжения, единственный вальс, который знала, то брала книгу
романа и, прочтя несколько строк из средины, бросала его, то, чтоб не будить людей, сама подходила к буфету, доставала оттуда огурец и холодную телятину и съедала ее,
стоя у окошка буфета, то снова, усталая, тоскующая, без цели шлялась из комнаты в комнату.
— Нет, нет, —
роман был самый приличный. Видите ли, всюду, где мы останавливались на
постой, городские жители имели свои исключения и прибавления, но в Букаресте так коротко обходились с нами жители, что когда однажды я стал играть на скрипке, то девушки тотчас нарядились и пришли танцевать, и такое обыкновение повелось на каждый день.
Бывало,
Роман, воротясь с реки, запирает ворота, отворенные ему унтер-офицером, а Гнедко, войдя в острог,
стоит с бочкой и ждет его, косит на него глазами.
Книг в доме Негрова водилось немного, у самого Алексея Абрамовича ни одной; зато у Глафиры Львовны была библиотека; в диванной
стоял шкаф, верхний этаж его был занят никогда не употреблявшимся парадным чайным сервизом, а нижний — книгами; в нем было с полсотни французских
романов; часть их тешила и образовывала в незапамятные времена графиню Мавру Ильинишну, остальные купила Глафира Львовна в первый год после выхода замуж, — она тогда все покупала: кальян для мужа, портфель с видами Берлина, отличный ошейник с золотым замочком…
Басов. Ага! М-да! Не
роман? Гм! А что же, Варя? Ну, ну, молчу, не волнуйся! Я иду ловить окуней и — ничего не видал! Ах да,
постой! Ты знаешь, этот Яшка, — вот скотина, а?
Встал Опанас на ноги, как темная туча, с
Романом переглянулся. А
Роман в стороне
стоит, на рушницу облокотился как ни в чем не бывало.
Гляжу,
стоит пан посередь избы, усы гладит, смеется.
Роман тут же топчется, шапку в руках мнет, а Опанас плечом об стенку уперся,
стоит себе, бедняга, как тот молодой дубок в непогодку. Нахмурился, невесел…
— Гибель! — продолжал он. — Я тут же,
Роман Прокофьич, и сказал: пропади ты, говорю, совсем и с чаем; плюнул на него, а с этих пор,
Роман Прокофьич, я его, этого подлого Арешку, и видеть не хочу. А на натуре мне эту неделю,
Роман Прокофьич,
стоять не позвольте, потому, ей-богу, весь я,
Роман Прокофьич, исслабел.
— Ххххаррри этакие… маски…
Роман Прокофьич… это золото… уголь сыпется… — рассказывал, отпихиваясь от чего-то ладонью, натурщик. — Ну, что только чччеерта,
Роман Прокофьич… Этого нникак он,
Роман Прокофьич, не может. Он теперь если когда и
стоит… то он издалли
стоит… он золллото это, уголь, все это собирает… а ко мне,
Роман Прокофьич, не может.
Обе читались всласть, как
роман, и находилось много людей, которые серьезно думали, что теперь
стоит только действовать по писаному, чтобы на землевладельцев полился золотой дождь.
В комнате ее
стоял рояль, но никто не слыхал, чтоб она играла… танцевать она выучилась на детских балах…
романы она начала читать, как только перестала учить склады… и читала их удивительно скоро…
Тройниковых было еще четверо, кроме Дутлова; но один был староста, и его госпожа уволила; из другой семьи поставлен был рекрут в прошлый набор; из остальных двух были назначены двое, и один из них даже и не пришел на сходку, только баба его грустно
стояла позади всех, смутно ожидая, что как-нибудь колесо перевернется на ее счастье; другой же из двух назначенных, рыжий
Роман, в оборванном армяке, хотя и не бедный,
стоял прислонившись у крыльца и, наклонив голову, всё время молчал, только изредка внимательно вглядывался в того, кто заговаривал погромче, и опять опускал голову.
Скоро отдали Леону ключ от желтого шкапа, в котором хранилась библиотека покойной его матери и где на двух полках
стояли романы, а на третьей несколько духовных книг: важная эпоха в образовании его ума и сердца!
А мы
Пока молчим. Народ же говорит;
Романовы поближе Годунова
К Феодору-царю
стояли. Если б
Романов сел на царство — Юрьев день
Нам отдал бы!
В «Юрии Милославском» большая часть сцен написана с увлекательною живостью, и все лица, кроме героя и героини
романа, особенно там, где дело идет о любви (самое мудреное дело в народном русском
романе) — лица живые, характерные, возбуждающие более или менее сочувствие в читателях всех родов; лицо же юродивого, Мити, явление исключительно русское, выхваченное из народной жизни,
стоит выше всех и может назваться художественным созданием; оно написано с такою сердечною теплотою, которая проникает в душу каждого человека, способного к принятию такого рода впечатлений.
И точно —
роман представляет нам калейдоскоп происшествий, которых случайными свидетелями можем мы сделаться на улице, в гостиной или на ином чердаке, и при этом представлении
стоит некто, изъясняющий, что означают и почему выходят такие-то и такие-то вещи.
Видал я на своем веку много неравных браков, не раз
стоял перед картиной Пукирева, читал много
романов, построенных на несоответствии между мужем и женой, знал, наконец, физиологию, безапелляционно казнящую неравные браки, но ни разу еще в жизни не испытывал того отвратительного душевного состояния, от которого никакими силами не могу отделаться теперь,
стоя за спиной Оленьки и исполняя обязанности шафера…
— Любопытно, откуда вам могла прийти в голову такая мысль! Не писал ли я чего-нибудь такого в своем
романе, — это любопытно, ей-богу… Расскажите, пожалуйста! Раз в жизни
стоит поиспытать это ощущение, когда на тебя смотрят, как на убийцу.
— Нет,
постой, — продолжал доктор. — Это не
роман, а дело серьезное. Но если, друг мой Сашенька, взвесить, как ужасно пред совестью и пред честными людьми это ребячье легкомыслие, которое ничем нельзя оправдать и от которого теперь плачут столько матерей и томятся столько юношей, то…
Господин Подозеров не моего
романа, но я его всегда считал отличным буржуа, и вдруг этот буржуа становится на рыцарские ходули и вещает мне, что он ни одного слова не скажет против Горданова, что он не может позволить ему превзойти себя в великодушии; что он не может заставить себя
стоять на одной доске с этим… прощелыгой; что он мстит ему тем, что его презирает-с.
Наша гимназия была вроде той, какая описана у меня в первых двух книгах «В путь-дорогу». Но когда я писал этот
роман, я еще близко
стоял ко времени моей юности. Краски наложены, быть может, гуще, чем бы я это сделал теперь. В общем верно, но полной объективности еще нет.
Роман"На суд"
стоит совсем особо, и я им сам не был доволен, писал его урывками, и моя испанская кампания была главная виновница в том, что эта вещь не получила должной цельности.
Чтобы наглядно убедиться в громадной разнице"академических"(выражаясь и по-дерптски) порядков в Казани и Дерпте,
стоит перечесть в моем
романе описание экзаменов там и тут.
И я был приятно изумлен, найдя в его-депеше к г. Русанову искреннее сожаление о том, что нездоровье помешало ему быть у него и познакомиться с автором тех
романов… и тут
стояло такое лестное определение этих
романов, что я и теперь, по прошествии более двадцати лет, затрудняюсь привести его, хотя и не забыл английского текста.
Через несколько сажен по бульвару Монморанси
стоит дом, или, лучше сказать, отель, Гонкура. Свои собственные дома имеют в Париже очень немногие литераторы, даже из тех, кто заработывает большие деньги. У Гонкуров было наследственное состояньице. От Тургенева я слышал, что оставшийся в живых брат может, не рассчитывая на доход от
романов, проживать тысяч 35–40 франков в год. А он холостой человек.
Помню, на Кавказе, когда мы целых четыре месяца
стояли на одной речке без всякого дела, — я тогда еще урядником был, — произошла история, вроде как бы
роман.
Вчера зашла я к Исакову. Занесла мои последние книжки. Не хотела ничего брать.
Стою у прилавка и говорю Сократу, чтобы он не трудился мне выбирать
романов. Вижу, лежит старая книжка Revue des deux Mondes. Сейчас представилась мне madame Спиноза… Вспомнила я, как вот здесь же, у Исакова, я подняла возню и до тех пор не успокоилась, пока не достали мне статью о Спинозе…
Я его держала за руку. Мы
стояли в дверях. В гостиной было светло только около стола. Лицо его белелось предо мною. В полумраке каждая его черта вырезывалась и выступала наружу. Скажи он еще одно"милостное слово", и я бы, пожалуй, кинулась к нему. Но чему быть не следует, того не бывает. Ведь это на сцене да в
романах"на последях"лобызаются всласть… Он не Ромео, я не Юлия. Я досадила Спинозе: хотела выдержать и выдержала…
Он понимал, что истина во всей ее наготе, не прикрашенная туманными фразами, могла убить это нежное, безотчетно поверившее и бесповоротно отдавшееся ему существо. Контраст между поступком его с нею и ее отношением к нему с самого начала ее первого
романа был слишком резок, чтобы не разбить вдребезги созданного ею из него, князя, кумира, и этого он еще не хотел, и это, наконец, могло
стоить ей жизни. В последнем он и не ошибался.
Совестно мне вслед за рассказом о печальной участи моей героини перенестись тотчас к лицу, погрязшему в омуте бесчестных дел, с клеймом преступника, и между тем довольному своею судьбою, счастливому. Но не так ли на сцене, где вращается жизнь человечества,
стоят рядом добродетельный человек и злодей, люди с разными оттенками — беленький, черненький и серенький. А
роман есть отражение, копия этой жизни. С такою оговоркою приступаю к последнему сказанию о Киноварове-Жучке.
Роман и его друзья
стояли на том, что нужно подготавливать армию рабочих, содействовать переходу крестьян в фабричных и пропагандировать социализм среди рабочих.
Народ, по понятию
Романа, грубая толпа, «быдло», и с народом, стоящим на той степени развития, на которой он
стоит теперь, ничего сделать нельзя.