Неточные совпадения
Разбой — статья особая,
Разбой
тут ни
при чем!»
— Разбойник за разбойника
Вступился! — прасол вымолвил,
А Лавин — скок к нему!
Тут только понял Грустилов, в
чем дело, но так как душа его закоснела в идолопоклонстве, то слово истины, конечно, не могло сразу проникнуть в нее. Он даже заподозрил в первую минуту,
что под маской скрывается юродивая Аксиньюшка, та самая, которая, еще
при Фердыщенке, предсказала большой глуповский пожар и которая во время отпадения глуповцев в идолопоклонстве одна осталась верною истинному богу.
Тут открылось все: и то,
что Беневоленский тайно призывал Наполеона в Глупов, и то,
что он издавал свои собственные законы. В оправдание свое он мог сказать только то,
что никогда глуповцы в столь тучном состоянии не были, как
при нем, но оправдание это не приняли, или, лучше сказать, ответили на него так,
что"правее бы он был, если б глуповцев совсем в отощание привел, лишь бы от издания нелепых своих строчек, кои предерзостно законами именует, воздержался".
Когда он был
тут, ни Вронский, ни Анна не только не позволяли себе говорить о чем-нибудь таком,
чего бы они не могли повторить
при всех, но они не позволяли себе даже и намеками говорить то,
чего бы мальчик не понял.
При этом Метров рассказал председателю то же,
что он рассказывал Левину, а Левин сделал те же замечания, которые он уже делал нынче утром, но для разнообразия высказал и свое новое мнение, которое
тут же пришло ему в голову.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы
тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили,
что они еще не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков,
что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда,
что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили
при этом,
что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом деле такой?
Однако ж минуту спустя он
тут же стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря,
что, впрочем, в Англии очень усовершенствована механика,
что видно по газетам, как один изобрел деревянные ноги таким образом,
что при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили эти ноги человека бог знает в какие места, так
что после нигде и отыскать его нельзя было.
Она бросалась к детям, кричала на них, уговаривала, учила их
тут же
при народе, как плясать и
что петь, начинала им растолковывать, для
чего это нужно, приходила в отчаяние от их непонятливости, била их…
В контору надо было идти все прямо и
при втором повороте взять влево: она была
тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал,
что стоит у тогодома, у самых ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
Наконец, некоторые (особенно из психологов) допустили даже возможность того,
что и действительно он не заглядывал в кошелек, а потому и не знал,
что в нем было, и, не зная, так и снес под камень, но
тут же из этого и заключали,
что самое преступление не могло иначе и случиться, как
при некотором временном умопомешательстве, так сказать,
при болезненной мономании убийства и грабежа, без дальнейших целей и расчетов на выгоду.
Ты
тут ни
при чем, так наплевать на них; мы же над ними насмеемся потом, а я бы на твоем месте их еще мистифировать стал.
Тут же в лавке так и заплакала,
при купцах-то,
что недостало…
Но
тут случилось странное происшествие, нечто до того неожиданное,
при обыкновенном ходе вещей,
что уже, конечно, ни Раскольников, ни Порфирий Петрович на такую развязку и не могли рассчитывать.
Вот до
чего меня сердце доводит:
тут на дворе, в грязи ему и кланялся;
при всех ему кланялся.
Огудалова. Не знаю, Мокий Парменыч! Я
тут ни
при чем: ее воля была.
Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня. Я остался
при своем намерении. «Как вам угодно, — сказал Иван Игнатьич, — делайте, как разумеете. Да зачем же мне
тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся,
что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся».
Сказать вам,
что́ я думал? Вот:
Старушки все — народ сердитый;
Не худо, чтоб
при них услужник знаменитый
Тут был, как громовой отвод.
Молчалин! — Кто другой так мирно всё уладит!
Там моську вовремя погладит,
Тут в пору карточку вотрет,
В нем Загорецкий не умрет!..
Вы давеча его мне исчисляли свойства,
Но многие забыли? — да?
Базарову становилось хуже с каждым часом; болезнь приняла быстрый ход,
что обыкновенно случается
при хирургических отравах. Он еще не потерял памяти и понимал,
что ему говорили; он еще боролся. «Не хочу бредить, — шептал он, сжимая кулаки, —
что за вздор!» И
тут же говорил...
— Монтане — это не совсем правильно, Монтан
тут ни
при чем; люди моих воззрений называют себя — духовными…
— Сообразите же, насколько трудно
при таких условиях создавать общественное мнение и руководить им. А
тут еще являются люди, которые уверенно говорят: «
Чем хуже — тем лучше». И, наконец, — марксисты, эти квазиреволюционеры без любви к народу.
— Пушка — инструмент, кто его в руки возьмет, тому он и служит, — поучительно сказал Яков, закусив губу и натягивая на ногу сапог; он встал и, выставив ногу вперед, критически посмотрел на нее. — Значит, против нас двинули царскую гвардию, при-виле-ги-ро-ванное войско, — разломив длинное слово, он усмешливо взглянул на Клима. — Так
что… —
тут Яков какое-то слово проглотил, — так
что, любезный хозяин, спасибо и не беспокойтесь: сегодня мы отсюда уйдем.
— Ось пополам, драть ее с хвоста, я
тут — ни
при чем, господин, железо не вытерпело.
Тут какой-то странный романтизм,
чего я совершенно не понимаю
при ее удивительно спокойном характере и… и
при ее холодной энергии!
Как там отец его, дед, дети, внучата и гости сидели или лежали в ленивом покое, зная,
что есть в доме вечно ходящее около них и промышляющее око и непокладные руки, которые обошьют их, накормят, напоят, оденут и обуют и спать положат, а
при смерти закроют им глаза, так и
тут Обломов, сидя и не трогаясь с дивана, видел,
что движется что-то живое и проворное в его пользу и
что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов в концы вселенной, а суп и жаркое явятся у него на столе, а белье его будет чисто и свежо, а паутина снята со стены, и он не узнает, как это сделается, не даст себе труда подумать,
чего ему хочется, а оно будет угадано и принесено ему под нос, не с ленью, не с грубостью, не грязными руками Захара, а с бодрым и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми руками и с голыми локтями.
Он поминутно останавливался и только
при блеске молнии делал несколько шагов вперед. Он знал,
что тут была где-то, на дне обрыва, беседка, когда еще кусты и деревья, росшие по обрыву, составляли часть сада.
— Не бойтесь! Я сказал,
что надежды могли бы разыграться от взаимности, а ее ведь… нет? — робко спросил он и пытливо взглянул на нее, чувствуя,
что,
при всей безнадежности, надежда еще не совсем испарилась из него, и
тут же мысленно назвал себя дураком.
— Молчи ты, тебя не спрашивают! — опять остановила ее Татьяна Марковна, — все переговаривает бабушку! Это она
при тебе такая стала; она смирная, а
тут вдруг!
Чего не выдумает: Маркушку угощать!
— Я не за тем пришла к тебе, бабушка, — сказала Вера. — Разве ты не знаешь,
что тут все решено давно? Я ничего не хочу, я едва хожу — и если дышу свободно и надеюсь ожить, так это
при одном условии — чтоб мне ничего не знать, не слыхать, забыть навсегда… А он напомнил! зовет туда, манит счастьем, хочет венчаться!.. Боже мой!..
— Ну, прощайте, я пойду, — сказал Марк. — А
что Козлов делает? Отчего не взяли его с собой проветрить? Ведь и
при нем можно… купаться — он не увидит. Вон бы
тут под деревом из Гомера декламировал! — заключил он и, поглядевши дерзко на Ульяну Андреевну и на m-r Шарля, ушел.
«Я кругом виновата, милая Наташа,
что не писала к тебе по возвращении домой: по обыкновению, ленилась, а кроме того, были другие причины, о которых ты сейчас узнаешь. Главную из них ты знаешь — это (
тут три слова были зачеркнуты)… и
что иногда не на шутку тревожит меня. Но об этом наговоримся
при свидании.
Он кивнул на жену Козлова, сидевшую
тут, давая знать,
что при ней не хочет говорить.
— Да, насчет денег. У него сегодня в окружном суде решается их дело, и я жду князя Сережу, с чем-то он придет. Обещался прямо из суда ко мне. Вся их судьба;
тут шестьдесят или восемьдесят тысяч. Конечно, я всегда желал добра и Андрею Петровичу (то есть Версилову), и, кажется, он останется победителем, а князья ни
при чем. Закон!
— Друг мой, я согласен,
что это было бы глуповато, но
тут не моя вина; а так как
при мироздании со мной не справлялись, то я и оставлю за собою право иметь на этот счет свое мнение.
— Я
тут ни
при чем, — поспешил я отмахнуться и стал в сторонке, — я встретил эту особу лишь у ворот; она вас разыскивала, и никто не мог ей указать. Я же по своему собственному делу, которое буду иметь удовольствие объяснить после них…
Ну
что двести рублей?» Взрастила, однако же, Олю и обучила в гимназии… «И ведь как училась-то, как училась; серебряную медаль
при выпуске получила…» (
Тут, разумеется, долгие слезы.)
— Это ты про Эмс. Слушай, Аркадий, ты внизу позволил себе эту же выходку, указывая на меня пальцем,
при матери. Знай же,
что именно
тут ты наиболее промахнулся. Из истории с покойной Лидией Ахмаковой ты не знаешь ровно ничего. Не знаешь и того, насколько в этой истории сама твоя мать участвовала, да, несмотря на то
что ее там со мною не было; и если я когда видел добрую женщину, то тогда, смотря на мать твою. Но довольно; это все пока еще тайна, а ты — ты говоришь неизвестно
что и с чужого голоса.
Тут существует одно письмо, один документ, и вы ужасно его боитесь, потому
что отец ваш, с этим письмом в руках, может вас проклясть
при жизни и законно лишить наследства в завещании.
Действительно, Крафт мог засидеться у Дергачева, и тогда где же мне его ждать? К Дергачеву я не трусил, но идти не хотел, несмотря на то
что Ефим тащил меня туда уже третий раз. И
при этом «трусишь» всегда произносил с прескверной улыбкой на мой счет.
Тут была не трусость, объявляю заранее, а если я боялся, то совсем другого. На этот раз пойти решился; это тоже было в двух шагах. Дорогой я спросил Ефима, все ли еще он держит намерение бежать в Америку?
Объяснение это последовало
при странных и необыкновенных обстоятельствах. Я уже упоминал,
что мы жили в особом флигеле на дворе; эта квартира была помечена тринадцатым номером. Еще не войдя в ворота, я услышал женский голос, спрашивавший у кого-то громко, с нетерпением и раздражением: «Где квартира номер тринадцать?» Это спрашивала дама,
тут же близ ворот, отворив дверь в мелочную лавочку; но ей там, кажется, ничего не ответили или даже прогнали, и она сходила с крылечка вниз, с надрывом и злобой.
Лиза уверяла меня честью,
что он высказал это раз буквально. Впрочем,
тут нельзя так судить, а надо знать обстоятельства,
при которых высказано.
О да, она допустила меня высказаться
при Татьяне, она допустила Татьяну, она знала,
что тут сидит и подслушивает Татьяна (потому
что та не могла не подслушивать), она знала,
что та надо мной смеется, — это ужасно, ужасно!
Когда я
при них произнес: «Корея», они толпой повторили: «Кори, Кори!» — и
тут же, чрез отца Аввакума, объяснили,
что это имя их древнего королевского дома.
При входе сидел претолстый китаец, одетый, как все они, в коленкоровую кофту, в синие шаровары, в туфлях с чрезвычайно высокой замшевой подошвой, так
что на ней едва можно ходить, а побежать нет возможности. Голова, разумеется, полуобрита спереди, а сзади коса.
Тут был приказчик-англичанин и несколько китайцев. Толстяк и был хозяин. Лавка похожа на магазины целого мира, с прибавлением китайских изделий, лакированных ларчиков, вееров, разных мелочей из слоновой кости, из пальмового дерева, с резьбой и т. п.
Встречаешь европейца и видишь,
что он приехал сюда на самое короткое время, для крайней надобности; даже у того, кто живет
тут лет десять, написано на лице: «Только крайность заставляет меня томиться здесь, а то вот
при первой возможности уеду».
У юрты встретил меня старик лет шестидесяти пяти в мундире станционного смотрителя со шпагой. Я думал,
что он
тут живет, но не понимал, отчего он встречает меня так торжественно, в шпаге, руку под козырек, и глаз с меня не сводит. «Вы смотритель?» — кланяясь, спросил я его. «Точно так, из дворян», — отвечал он. Я еще поклонился. Так вот отчего он
при шпаге! Оставалось узнать, зачем он встречает меня с таким почетом: не принимает ли за кого-нибудь из своих начальников?
Сегодня вдруг видим,
что при входе в бухту Кибач толпится кучка народу. Там и баниосы, и переводчики, смотрят, размеривают, втыкают колышки: ясно,
что готовят другое место, но какое! тоже голое, с зеленью правда, но это посевы риса и овощей;
тут негде ступить.
Смотритель говорил, не подозревая,
что я предательски,
тут же,
при нем, записал его разговор.
Признаюсь, я именно подумал тогда,
что он говорит об отце и
что он содрогается, как от позора,
при мысли пойти к отцу и совершить с ним какое-нибудь насилие, а между тем он именно тогда как бы на что-то указывал на своей груди, так
что, помню, у меня мелькнула именно тогда же какая-то мысль,
что сердце совсем не в той стороне груди, а ниже, а он ударяет себя гораздо выше, вот
тут, сейчас ниже шеи, и все указывает в это место.
Видевшие и слышавшие подсудимого в этот месяц почувствовали наконец,
что тут уже могут быть не одни крики и угрозы отцу, но
что при таком исступлении угрозы, пожалуй, перейдут и в дело.