Неточные совпадения
Только один больной не выражал этого чувства, а, напротив, сердился за то, что не привезли
доктора, и продолжал
принимать лекарство и говорил о жизни.
Новый
доктор достал трубочку и прослушал больного, покачал головой, прописал лекарство и с особенною подробностью объяснил сначала, как
принимать лекарство, потом — какую соблюдать диэту.
Нас не пускали к ней, потому что она целую неделю была в беспамятстве,
доктора боялись за ее жизнь, тем более что она не только не хотела
принимать никакого лекарства, но ни с кем не говорила, не спала и не
принимала никакой пищи.
Все это
приняло в глазах Самгина определенно трагикомический характер, когда он убедился, что верхний этаж дома, где жил овдовевший
доктор Любомудров, — гнездо людей другого типа и, очевидно, явочная квартира местных большевиков.
От Крицкой узнали о продолжительной прогулке Райского с Верой накануне семейного праздника. После этого Вера объявлена была больною, заболела и сама Татьяна Марковна, дом был назаперти, никого не
принимали. Райский ходил как угорелый, бегая от всех;
доктора неопределенно говорили о болезни…
— Нет-с, я ничего не
принимал у Ахмаковой. Там, в форштадте, был
доктор Гранц, обремененный семейством, по полталера ему платили, такое там у них положение на
докторов, и никто-то его вдобавок не знал, так вот он тут был вместо меня… Я же его и посоветовал, для мрака неизвестности. Вы следите? А я только практический совет один дал, по вопросу Версилова-с, Андрея Петровича, по вопросу секретнейшему-с, глаз на глаз. Но Андрей Петрович двух зайцев предпочел.
— Ничего, работает недурно,
принимая во внимание условия, в которых она была, — сказал
доктор. — Впрочем, вот и она.
Заезжали Половодов, Виктор Васильич,
доктор, — всем один ответ: «Барин не приказали
принимать…» Виктор Васильич попробовал было силой ворваться в приваловскую половину, но дверь оказалась запертой, а Ипат вдобавок загородил ее, как медведь, своей спиной.
Осмотрев больного тщательно (это был самый тщательный и внимательный
доктор во всей губернии, пожилой и почтеннейший старичок), он заключил, что припадок чрезвычайный и «может грозить опасностью», что покамест он, Герценштубе, еще не понимает всего, но что завтра утром, если не помогут теперешние средства, он решится
принять другие.
— Вот вы говорите, что останетесь здесь
доктором; а здешним
докторам, слава богу, можно жить: еще не думаете о семейной жизни, или имеете девушку на
примете?
— Вам это ни копейки не стоит, — отвечал
доктор, — за кого я вас
принимаю, а дело в том, что я шестой год веду книжку, и ни один человек еще не заплатил в срок, да никто почти и после срока не платил.
Призвали наконец и
доктора, который своим появлением только напугал больную. Это был один из тех неумелых и неразвитых захолустных врачей, которые из всех затруднений выходили с честью при помощи формулы: в известных случаях наша наука бессильна. Эту формулу высказал он и теперь: высказал самоуверенно, безапелляционно и,
приняв из рук Степаниды Михайловны (на этот раз трезвой) красную ассигнацию, уехал обратно в город.
Малыгинский дом волновался. Харитон Артемьич даже не был пьян и
принял гостей с озабоченною солидностью. Потом вышла сама Анфуса Гавриловна, тоже встревоженная и какая-то несчастная.
Доктор понимал, как старушке тяжело было видеть в своем доме Прасковью Ивановну, и ему сделалось совестно. Последнее чувство еще усилилось, когда к гостям вышла Агния, сделавшаяся еще некрасивее от волнения. Она так неловко поклонилась и все время старалась не смотреть на жениха.
«За кого они меня
принимают, черт их всех побери?» — с ожесточением думал про себя
доктор, чувствуя, что всех ненавидит.
Рядом с Харитиной на первой скамье сидел
доктор Кочетов. Она была не рада такому соседству и старалась не дышать, чтобы не слышать перегорелого запаха водки. А
доктор старался быть с ней особенно любезным, как бывают любезными на похоронах с дамами в трауре: ведь она до некоторой степени являлась тоже героиней настоящего судного дня. После подсудимого публика уделяла ей самое большое внимание и следила за каждым ее движением. Харитина это чувствовала и инстинктивно
приняла бесстрастный вид.
Галлюцинация продолжалась до самого утра, пока в кабинет не вошла горничная. Целый день потом
доктор просидел у себя и все время трепетал: вот-вот войдет Прасковья Ивановна. Теперь ему начинало казаться, что в нем уже два Бубнова: один мертвый, а другой умирающий, пьяный, гнилой до корня волос. Он забылся, только
приняв усиленную дозу хлоралгидрата. Проснувшись ночью, он услышал, как кто-то хриплым шепотом спросил его...
Женившись,
доктор перестал пить и через год
принял вид нормального человека.
Я подозреваю, что Бахмутов, который сильно повадился к ним ходить (тогда как я от этого нарочно перестал к ним ходить и
принимал забегавшего ко мне
доктора почти сухо), — Бахмутов, как я подозреваю, склонил
доктора даже
принять от него взаймы.
— Необходимо их разъединить, — посоветовал
доктор Ефиму Андреичу, которого
принимал за родственника. — Она еще молода и нервничает, но все-таки лучше изолировать ее… Главное, обратите внимание на развлечения. Кажется, она слишком много читала для своих лет и, может быть, пережила что-нибудь такое, что действует потрясающим образом на душу. Пусть развлекается чем-нибудь… маленькие удовольствия…
Масса
принимает за лекарей всех нас и скорее к нам прибегает, нежели к штатному
доктору, который всегда или большею частью пьян и даром не хочет пошевелиться.
Когда мы воротились в город, моя мать, видя, что я стал немножко покрепче, и сообразя, что я уже с неделю не
принимал обыкновенных микстур и порошков, помолилась богу и решилась оставить уфимских
докторов, а принялась лечить меня по домашнему лечебнику Бухана.
Доктора и все окружающие давно осудили меня на смерть:
доктора — по несомненным медицинским признакам, а окружающие — по несомненным дурным
приметам, неосновательность и ложность которых оказались на мне весьма убедительно.
Мать поправлялась медленно, домашними делами почти не занималась, никого, кроме
доктора, Чичаговых и К. А. Чепруновой, не
принимала; я был с нею безотлучно.
Нелли не дала ему договорить. Она снова начала плакать, снова упрашивать его, но ничего не помогло. Старичок все более и более впадал в изумление и все более и более ничего не понимал. Наконец Нелли бросила его, вскрикнула: «Ах, боже мой!» — и выбежала из комнаты. «Я был болен весь этот день, — прибавил
доктор, заключая свой рассказ, — и на ночь
принял декокт…» [отвар (лат. decoctum)]
Она поссорилась даже раз с Александрой Семеновной, сказала ей, что ничего не хочет от нее. Когда же я стал пенять ей, при Александре же Семеновне, она разгорячилась, отвечала с какой-то порывчатой, накопившейся злобой, но вдруг замолчала и ровно два дня ни одного слова не говорила со мной, не хотела
принять ни одного лекарства, даже не хотела пить и есть, и только старичок
доктор сумел уговорить и усовестить ее.
— Гм! Ирритация [здесь: досадно]. Прежние большие несчастия (я подробно и откровенно рассказал
доктору многое из истории Нелли, и рассказ мой очень поразил его), все это в связи, и вот от этого и болезнь. Покамест единственное средство —
принимать порошки, и она должна
принять порошок. Я пойду и еще раз постараюсь внушить ей ее обязанность слушаться медицинских советов и… то есть говоря вообще…
принимать порошки.
— Ну, тогда можно будет и не всегда
принимать порошки, — и
доктор начинал улыбаться.
— Да,
доктор. Она действительно странная, но я все приписываю болезненному раздражению. Вчера она была очень послушна; сегодня же, когда я ей подносил лекарство, она пихнула ложку как будто нечаянно, и все пролилось. Когда же я хотел развести новый порошок, она вырвала у меня всю коробку и ударила ее об пол, а потом залилась слезами… Только, кажется, не оттого, что ее заставляли
принимать порошки, — прибавил я, подумав.
— Ах, Трилли, ах, боже мой!.. Ангел мой, я умоляю тебя. Послушай же, мама тебя умоляет. Ну
прими же,
прими лекарство; увидишь, тебе сразу-сразу станет легче: и животик пройдет, и головка. Ну сделай это для меня, моя радость! Ну хочешь, Трилли, мама станет перед тобой на колени? Ну вот, смотри, я на коленях перед тобой. Хочешь, я тебе подарю золотой? Два золотых? Пять золотых, Трилли? Хочешь живого ослика? Хочешь живую лошадку?.. Да скажите же ему что-нибудь,
доктор!..
— Необходимо
принять меры, голубчик, — продолжала Раиса Павловна. — Наконец посоветуйся с
доктором: есть такие средства, от которых такие толстушки делаются интересными девицами. Что же делать, если природа иногда несправедлива к нам…
Доктор с треском захохотал. За ним многие, и уже на этот раз в глаза
доктору, который этого не
приметил и ужасно был доволен, что все смеются.
Приняв последнее обстоятельство во внимание на семейном совещании, происходившем между Егором Егорычем, Сусанной, gnadige Frau и Сверстовым, положено было обмануть старуху: прежде всего
доктор объявил ей, что она, — ежели не желает умереть, — никак не может сходить вниз и участвовать в свадебной церемонии, а потом Егор Егорыч ей сказал, что отцы и матери посаженые и шафера есть, которые действительно и были, но не в том числе, как желала старушка.
Вслед за Сусанной Николаевной вскоре появились
доктор и gnadige Frau, и устроилась партия в вист, в которой Миропа Дмитриевна тоже
приняла участие. Играли она, Сверстовы и Сусанна Николаевна, которая до такой степени ошибалась в ходах, что все ее партнеры, несмотря на глубокое к ней уважение, беспрестанно выговаривали ей.
Он, по отзывам господина Марфина и моего теперешнего мужа
доктора Сверстова, рыцарь по смелости и честности и неофит, готовый
принять в свою душу все прекрасное.
Она первая нарушила это очарование, указав мне медленным движением век на Мануйлиху. Мы уселись рядом, и Олеся принялась подробно и заботливо расспрашивать меня о ходе моей болезни, о лекарствах, которые я
принимал, о словах и мнениях
доктора (два раза приезжавшего ко мне из местечка). Про
доктора она заставила меня рассказать несколько раз подряд, и я порою замечал на ее губах беглую насмешливую улыбку.
Тяжелый
доктор Крупов показался Круциферскому небесным посланником; он откровенно рассказал ему свое положение и заключил тем, что ему выбора нет, что он обязан
принять место.
Она из его рук
принимала и лекарство, которое прописывал привезенный из города
доктор.
Свежих людей редко видят в палате № 6. Новых помешанных
доктор давно уже не
принимает, а любителей посещать сумасшедшие дома немного на этом свете. Раз в два месяца бывает во флигеле Семен Лазарич, цирюльник. Как он стрижет сумасшедших и как Никита помогает ему делать это и в какое смятение приходят больные всякий раз при появлении пьяного улыбающегося цирюльника, мы говорить не будем.
Соня. Папа, ты сам приказал послать за
доктором Астровым, а когда он приехал, ты отказываешься
принять его. Это неделикатно. Только напрасно побеспокоили человека…
Его визитной карточки или записки достаточно было, чтобы вас
принял не в очередь знаменитый
доктор, директор дороги или важный чиновник; говорили, что по его протекции можно было получить должность даже четвертого класса и замять какое угодно неприятное дело.
— О, это ужасно!
Доктор подозревает, что она
приняла яд! О, как нехорошо ведут себя здесь русские!
Она нуждалась в нравственной поддержке — это было очевидно. Маша уехала,
доктор Благово был в Петербурге, и в городе не оставалось никого, кроме меня, кто бы мог сказать ей, что она права. Она пристально вглядывалась мне в лицо, стараясь прочесть мои тайные мысли, и если я при ней задумывался и молчал, то она это
принимала на свой счет и становилась печальна. Приходилось все время быть настороже, и когда она спрашивала меня, права ли она, то я спешил ответить ей, что она права и что я глубоко ее уважаю.
Нынче уж нельзя сказать: «ты живешь дурно, живи лучше», нельзя этого сказать ни себе ни другому. А если дурно живешь, то причина в ненормальности нервных отправлений или т. п. И надо пойти к ним, а они пропишут на 35 копеек в аптеке лекарства, и вы
принимайте. Вы сделаетесь еще хуже, тогда еще лекарства и еще
доктора. Отличная штука!
— Вот дайте мне этих капель, что на столе стоят…
Доктор велел мне их
принимать, когда я очень взволнуюсь.
На деньги эти он нанял щегольскую квартиру, отлично меблировал ее; потом съездил за границу, добился там, чтобы в газетах было напечатано «О работах молодого русского врача Перехватова»; сделал затем в некоторых медицинских обществах рефераты; затем, возвратившись в Москву, завел себе карету, стал являться во всех почти клубах, где заметно старался заводить знакомства, и злые языки (из медиков, разумеется) к этому еще прибавляли, что Перехватов нарочно заезжал в московский трактир ужинать, дружился там с половыми и, оделив их карточками своими, поручал им, что если кто из публики спросит о
докторе, так они на него бы указывали желающим и подавали бы эти вот именно карточки, на которых подробно было обозначено время, когда он у себя
принимает и когда делает визиты.
— Пускай войдет!.. — сказала почти презрительно Домна Осиповна лакею, и, когда тот ушел, она выпрямилась на диване и
приняла величественную позу, а
доктор, очень довольный, кажется, что освободил свою руку из рук супруги, пересел к своему письменному столу, уставленному богатыми принадлежностями.
— Вот видите!.. — проговорил
доктор и прописал рецепт. — Угодно вам будет
принимать или нет предлагаемое мною средство, это дело вашей воли, а я свой долг исполнил!.. Завтра прикажете вас проведать?
Доктор Бенис, который имел прекрасный дом на Лядской улице,
принял нас очень учтиво и без всякого затруднения дал свидетельство о моем здоровье и крепком телосложении.
Надобно отдать должную справедливость и этому человеку, который, не знаю почему, имел в городе репутацию холодного «интересана», — что в отношении к нам он поступал обязательно и бескорыстно; он не только не взял с нас ни копейки денег, но даже не
принял подарка, предложенного ему матерью на память об одолженных им людях;
докторам же, которые свидетельствовали меня, он подарил от нас по двадцать пять рублей за беспокойство, как будто за консилиум; разумеется, мать отдала ему эти деньги.
Сейчас придет. Надо бы
принять какие-нибудь меры. Вчера
доктор и наш Андрей были в клубе и опять проигрались. Говорят, Андрей двести рублей проиграл.