Неточные совпадения
Селифан помог взлезть девчонке на козлы, которая, ставши одной
ногой на барскую ступеньку, сначала запачкала ее грязью, а потом уже взобралась на верхушку и поместилась возле него. Вслед за нею и сам Чичиков занес
ногу на ступеньку и, понагнувши бричку на
правую сторону, потому что был тяжеленек, наконец поместился, сказавши...
— Порфирий Петрович! — проговорил он громко и отчетливо, хотя едва стоял на дрожавших
ногах, — я, наконец, вижу ясно, что вы положительно подозреваете меня в убийстве этой старухи и ее сестры Лизаветы. С своей стороны, объявляю вам, что все это мне давно уже надоело. Если находите, что имеете
право меня законно преследовать, то преследуйте; арестовать, то арестуйте. Но смеяться себе в глаза и мучить себя я не позволю.
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так и выхватила оба кармана, один за другим наружу. Но из второго,
правого, кармана вдруг выскочила бумажка и, описав в воздухе параболу, упала к
ногам Лужина. Это все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя пальцами с пола, поднял всем на вид и развернул. Это был сторублевый кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою руку, показывая всем билет.
Служивого задергало.
Опершись на Устиньюшку,
Он поднял
ногу левую
И стал ее раскачивать,
Как гирю на весу;
Проделал то же с
правою,
Ругнулся: «Жизнь проклятая!» —
И вдруг на обе стал.
—
(И начал
ногу правуюЛадонями тереть...
Она быстрым взглядом оглядела с головы до
ног его сияющую свежестью и здоровьем фигуру. «Да, он счастлив и доволен! — подумала она, — а я?… И эта доброта противная, за которую все так любят его и хвалят; я ненавижу эту его доброту», подумала она. Рот ее сжался, мускул щеки затрясся на
правой стороне бледного, нервного лица.
Упав на колени пред постелью, он держал пред губами руку жены и целовал ее, и рука эта слабым движением пальцев отвечала на его поцелуи. А между тем там, в
ногах постели, в ловких руках Лизаветы Петровны, как огонек над светильником, колебалась жизнь человеческого существа, которого никогда прежде не было и которое так же, с тем же
правом, с тою же значительностью для себя, будет жить и плодить себе подобных.
— Э! да ты, я вижу, Аркадий Николаевич, понимаешь любовь, как все новейшие молодые люди: цып, цып, цып, курочка, а как только курочка начинает приближаться, давай бог
ноги! Я не таков. Но довольно об этом. Чему помочь нельзя, о том и говорить стыдно. — Он повернулся на бок. — Эге! вон молодец муравей тащит полумертвую муху. Тащи ее, брат, тащи! Не смотри на то, что она упирается, пользуйся тем, что ты, в качестве животного, имеешь
право не признавать чувства сострадания, не то что наш брат, самоломанный!
Тетушка Анны Сергеевны, княжна Х……я, худенькая и маленькая женщина с сжатым в кулачок лицом и неподвижными злыми глазами под седою накладкой, вошла и, едва поклонившись гостям, опустилась в широкое бархатное кресло, на которое никто, кроме ее, не имел
права садиться. Катя поставила ей скамейку под
ноги: старуха не поблагодарила ее, даже не взглянула на нее, только пошевелила руками под желтою шалью, покрывавшею почти все ее тщедушное тело. Княжна любила желтый цвет: у ней и на чепце были ярко-желтые ленты.
— Ведь вы, может быть, не знаете, — продолжал он, покачиваясь на обеих
ногах, — у меня там мужики на оброке. Конституция — что будешь делать? Однако оброк мне платят исправно. Я бы их, признаться, давно на барщину ссадил, да земли мало! я и так удивляюсь, как они концы с концами сводят. Впрочем, c’est leur affaire [Это их дело (фр.).]. Бурмистр у меня там молодец, une forte tête [Умная голова (фр.).], государственный человек! Вы увидите… Как,
право, это хорошо пришлось!
Поэт читал, полузакрыв глаза, покачиваясь на
ногах,
правую руку сунув в карман, левой ловя что-то в воздухе.
Кочегар остановился, но расстояние между ним и рабочими увеличивалось, он стоял в позе кулачного бойца, ожидающего противника, левую руку прижимая ко груди,
правую, с шапкой, вытянув вперед. Но рука упала, он покачнулся, шагнул вперед и тоже упал грудью на снег, упал не сгибаясь, как доска, и тут, приподняв голову, ударяя шапкой по снегу, нечеловечески сильно заревел, посунулся вперед, вытянул
ноги и зарыл лицо в снег.
У него была привычка беседовать с самим собою вслух. Нередко, рассказывая историю, он задумывался на минуту, на две, а помолчав, начинал говорить очень тихо и непонятно. В такие минуты Дронов толкал Клима
ногою и, подмигивая на учителя левым глазом, более беспокойным, чем
правый, усмехался кривенькой усмешкой; губы Дронова были рыбьи, тупые, жесткие, как хрящи. После урока Клим спрашивал...
«Действительно, — когда она говорит, она кажется старше своих лет», — подумал он, наблюдая за блеском ее рыжих глаз; прикрыв глаза ресницами, Марина рассматривала ладонь своей
правой руки. Самгин чувствовал, что она обезоруживает его, а она, сложив руки на груди, вытянув
ноги, глубоко вздохнула, говоря...
Засовывая палец за воротник рубахи, он крутил шеей, освобождая кадык, дергал галстук с крупной в нем жемчужиной, выставлял вперед то одну, то другую
ногу, — он хотел говорить и хотел, чтоб его слушали. Но и все тоже хотели говорить, особенно коренастый старичок, искусно зачесавший от
правого уха к левому через голый череп несколько десятков волос.
— Нет! Это будет обоснование
права мести, — сказал Дронов и даже притопнул
ногой, но тотчас же как будто испугался чего-то, несколько секунд молчал, приоткрыв рот, мигая, затем торопливо и невнятно забормотал...
В
правой руке он держал стакан, рука дрожала, выплескивая пиво, Самгин прятал
ноги под стул и слушал сипящее кипение слов...
Клим зажег свечу, взял в
правую руку гимнастическую гирю и пошел в гостиную, чувствуя, что
ноги его дрожат. Виолончель звучала громче, шорох был слышней. Он тотчас догадался, что в инструменте — мышь, осторожно положил его верхней декой на пол и увидал, как из-под нее выкатился мышонок, маленький, как черный таракан.
— А — что? Ты — пиши! — снова топнул
ногой поп и схватился руками за голову, пригладил волосы: — Я — имею
право! — продолжал он, уже не так громко. — Мой язык понятнее для них, я знаю, как надо с ними говорить. А вы, интеллигенты, начнете…
— «Хоть гирше, та инше», — сказал Дронов, появляясь в двери. — Это — бесспорно, до этого — дойдем. Прихрамывая на обе
ноги по очереди, — сегодня на левую, завтра — на
правую, но дойдем!
— Хочу, чтоб ты меня устроил в Москве. Я тебе писал об этом не раз, ты — не ответил. Почему? Ну — ладно! Вот что, — плюнув под
ноги себе, продолжал он. — Я не могу жить тут. Не могу, потому что чувствую за собой
право жить подло. Понимаешь? А жить подло — не сезон. Человек, — он ударил себя кулаком в грудь, — человек дожил до того, что начинает чувствовать себя вправе быть подлецом. А я — не хочу! Может быть, я уже подлец, но — больше не хочу… Ясно?
Правый глаз отца, неподвижно застывший, смотрел вверх, в угол, на бронзовую статуэтку Меркурия, стоявшего на одной
ноге, левый улыбался, дрожало веко, смахивая слезы на мокрую, давно не бритую щеку; Самгин-отец говорил горлом...
— Поздно. Вы дали мне
право думать, что ваше поведение — это обычное поведение штатских либералов, социалистов и вообще этих, которые прячутся в Земском и Городском союзах, путаясь у нас в
ногах…
Самгин отошел от окна, лег на диван и стал думать о женщинах, о Тосе, Марине. А вечером, в купе вагона, он отдыхал от себя, слушая непрерывную, возбужденную речь Ивана Матвеевича Дронова. Дронов сидел против него, держа в руке стакан белого вина, бутылка была зажата у него между колен, ладонью
правой руки он растирал небритый подбородок, щеки, и Самгину казалось, что даже сквозь железный шум под
ногами он слышит треск жестких волос.
–…забывая о человеке из другого, более глубокого подполья, — о человеке, который признает за собою
право дать пинка
ногой благополучию, если оно ему наскучит.
— Только? — спросил он, приняв из рук Самгина письмо и маленький пакет книг; взвесил пакет на ладони, положил его на пол,
ногою задвинул под диван и стал читать письмо, держа его близко пред лицом у
правого глаза, а прочитав, сказал...
Швырнув на стол салфетку, она вскочила на
ноги и, склонив голову на
правое плечо, спрятав руки за спиною, шагая солдатским шагом и пофыркивая носом, заговорила тягучим, печальным голосом...
После прощенья просил, в
ноги кланялся,
право, так.
Отмщенья, государь, отмщенья!
Паду к
ногам твоим:
Будь справедлив и накажи убийцу,
Чтоб казнь его в позднейшие века
Твой
правый суд потомству возвестила,
Чтоб видели злодеи в ней пример.
Три дамы сидят-с, одна без
ног слабоумная, другая без
ног горбатая, а третья с
ногами, да слишком уж умная, курсистка-с, в Петербург снова рвется, там на берегах Невы
права женщины русской отыскивать.
Наше дело теперь — понемногу опять взбираться на потерянный путь и… достигать той же крепости, того же совершенства в мысли, в науке, в
правах, в нравах и в твоем «общественном хозяйстве»… цельности в добродетелях и, пожалуй, в пороках! низость, мелочи, дрянь — все побледнеет: выправится человек и опять встанет на железные
ноги…
Кажется, что с падением крепостного
права должны были бы забыться и воланы: дворяне и помещики были поставлены «на
ноги», лишились и кучеров и запряжек.
Из переулка поворачивал на такой же, как и наша, косматой лошаденке странный экипаж. Действительно, какая-то гитара на колесах. А впереди — сиденье для кучера. На этой «гитаре» ехали купчиха в салопе с куньим воротником, лицом и
ногами в левую сторону, и чиновник в фуражке с кокардой, с портфелем, повернутый весь в
правую сторону, к нам лицом.
Кругом домика, с
правой стороны ворот, под легкой железной лестницей, приделанной к крыше с незапамятных времен, пребывали «холодные сапожники», приходившие в Москву из Тверской губернии с «железной
ногой», на которой чинили обувь скоро, дешево и хорошо.
И Филипп с этими словами нагибается на
правую сторону и, подергивая вожжой из всех сил, принимается стегать бедного Дьячка по хвосту и по
ногам, как-то особенным манером, снизу, и несмотря на то, что Дьячок старается из всех сил и воротит всю бричку, Филипп прекращает этот маневр только тогда, когда чувствует необходимость отдохнуть и сдвинуть неизвестно для чего свою шляпу на один бок, хотя она до этого очень хорошо и плотно сидела на его голове.
— Нет, именно это! Это страшно русское, — возбужденно выкрикивал нахлебник и, вдруг остолбенев среди кухни, начал громко говорить, рассекая воздух
правой рукою, а в левой дрожали очки. Говорил долго, яростно, подвизгивая и притопывая
ногою, часто повторяя одни и те же слова...
Напившись чаю, мы опять пошли вперед. Уходя, я велел людям внимательно смотреть под
ноги, чтобы не повторить ошибки. Через два часа мы достигли того места, где в Сакхому с
правой стороны впадает река Угрюмая.
Я шел как пьяный. Дерсу тоже перемогал себя и еле-еле волочил
ноги. Заметив впереди, с левой стороны, высокие утесы, мы заблаговременно перешли на
правый берег реки. Здесь Кулумбе сразу разбилась на 8 рукавов. Это в значительной степени облегчило нашу переправу. Дерсу всячески старался меня подбодрить. Иногда он принимался шутить, но по его лицу я видел, что он тоже страдает.
Около горы Бомыдинза, с
правой стороны Бикина, мы нашли одну пустую удэгейскую юрту. Из осмотра ее Дерсу выяснил, почему люди покинули жилище, — черт мешал им жить и строил разные козни: кто-то умер, кто-то сломал
ногу, приходил тигр и таскал собак. Мы воспользовались этой юртой и весьма удобно расположились в ней на ночлег.
Он опустился на
правое колено, а левой
ногой уперся в один из камней в ручье.
«Уж не болен ли, говорит, Сереженька с дороги-то, или, может, на нас сердится…» А я ей прямо так и сказал: «Вздор, за задние
ноги приволоку тебе твоего Сереженьку…» Нет, кроме шуток, едем поскорее, мне,
право, некогда.
В разговоре немец постоянно улыбался и немного подмигивал
правым глазом, точно этот глаз у него тоже прихрамывал, как левая
нога.
Беглые холопы, пашенные крестьяне, не смогшие примириться с только что возникшим крепостным
правом, отягощенные оброками и податьми слобожане, лишенные промыслов посадские люди, беглые рейтары, драгуны, солдаты и иные ратные люди ненавистного им иноземного строя — все это валом валило за Волгу и ставило свои починки и заимки по таким местам, где до того времени человек
ноги не накладывал.
— Ей-Богу…
право, через великую силу брожу, Флена Васильевна, — отговаривался Алексей. — В другой раз со всяким моим удовольствием… А теперь увольте, Господа ради. Голова болит,
ног под собой не чую, никак веснянка [Веснянка — весенняя лихорадка. Осенью зовут эту болезнь «подосенницей».] накатывает. Совсем расхилел — мне бы отдохнуть теперь.
Боборыкин мог бы с полным
правом сказать про себя, что он"литератор с головы до
ног" — от молодых ногтей до последних лет жизни, когда к его имени неизменно стал присоединяться эпитет"маститый".
— Знаю, знаю, — перебил меня Гагин. — Я не имею никакого
права требовать от вас ответа, и вопрос мой — верх неприличия… Но что прикажете делать? С огнем шутить нельзя. Вы не знаете Асю; она в состоянии занемочь, убежать, свиданье вам назначить… Другая умела бы все скрыть и выждать — но не она. С нею это в первый раз, — вот что беда! Если б вы видели, как она сегодня рыдала у
ног моих, вы бы поняли мои опасения.
Я тщательно исследую, сохранила ли кожа свою чувствительность, поражены ли другие конечности, правильно ли функционируют головные нервы и пр., — и могу, наконец, с полной уверенностью сказать: поражение, вызвавшее в данном случае паралич левой
ноги, находится в коре центральной извилины
правого мозгового полушария, недалеко от темени…
Он обмерил меня взглядом, не поклонившись впрочем, поставил свою шляпу-цилиндр на стол перед диваном, стол властно отодвинул
ногой и не то что сел, а прямо развалился на диван, на котором я не посмел сесть, так что тот затрещал, свесил
ноги и, высоко подняв
правый носок своего лакированного сапога, стал им любоваться.
Я не только любил смотреть, как резвый ястреб догоняет свою добычу, я любил все в охоте: как собака, почуяв след перепелки, начнет горячиться, мотать хвостом, фыркать, прижимая нос к самой земле; как, по мере того как она подбирается к птице, горячность ее час от часу увеличивается; как охотник, высоко подняв на
правой руке ястреба, а левою рукою удерживая на сворке горячую собаку, подсвистывая, горячась сам, почти бежит за ней; как вдруг собака, иногда искривясь набок, загнув нос в сторону, как будто окаменеет на месте; как охотник кричит запальчиво «пиль, пиль» и, наконец, толкает собаку
ногой; как, бог знает откуда, из-под самого носа с шумом и чоканьем вырывается перепелка — и уже догоняет ее с распущенными когтями жадный ястреб, и уже догнал, схватил, пронесся несколько сажен, и опускается с добычею в траву или жниву, — на это, пожалуй, всякий посмотрит с удовольствием.
Набежавшая волна с моря разлилась по
правой стороне моста и замочила
ноги Володе; два солдата, шлепая
ногами по воде, прошли мимо него.