Неточные совпадения
Два
месяца он провозился у себя на квартире без отдыха около мыши, которую засадил в маленькую деревянную клеточку, и добился наконец до того, что мышь становилась на задние лапки, ложилась и вставала
по приказу, и продал потом ее тоже очень выгодно.
Сияние
месяца там и там: будто белые полотняные платки развешались
по стенам,
по мостовой,
по улицам; косяками пересекают их черные, как уголь, тени; подобно сверкающему металлу блистают вкось озаренные деревянные крыши, и нигде ни души — все спит.
Месяца четыре все шло как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит
по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
— Печорин был долго нездоров, исхудал, бедняжка; только никогда с этих пор мы не говорили о Бэле: я видел, что ему будет неприятно, так зачем же?
Месяца три спустя его назначили в е….й полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех пор не встречались, да, помнится, кто-то недавно мне говорил, что он возвратился в Россию, но в приказах
по корпусу не было. Впрочем, до нашего брата вести поздно доходят.
Месяц светил в окно, и луч его играл
по земляному полу хаты.
— Вот-с, батюшка: коли
по гривне в
месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за
месяц вперед-с. Да за два прежних рубля с вас еще причитается
по сему же счету вперед двадцать копеек. А всего, стало быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.
— А вы думали нет? Подождите, я и вас проведу, — ха, ха, ха! Нет, видите ли-с, я вам всю правду скажу.
По поводу всех этих вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, — а впрочем, и всегда интересовала меня, — одна ваша статейка. «О преступлении»… или как там у вас, забыл название, не помню. Два
месяца назад имел удовольствие в «Периодической речи» прочесть.
По наблюдениям же его, болезнь пациента, кроме дурной материальной обстановки последних
месяцев жизни, имеет еще некоторые нравственные причины, «есть, так сказать, продукт многих сложных нравственных и материальных влияний, тревог, опасений, забот, некоторых идей… и прочего».
Это я в этот последний
месяц выучился болтать, лежа
по целым суткам в углу и думая… о царе Горохе.
— Да, я действительно вошь, — продолжал он, с злорадством прицепившись к мысли, роясь в ней, играя и потешаясь ею, — и уж
по тому одному, что, во-первых, теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый
месяц всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную цель, — ха-ха!
Однажды, поутру, она объявила прямо, что,
по ее расчетам, скоро должен прибыть Родя, что она помнит, как он, прощаясь с нею, сам упоминал, что именно чрез девять
месяцев надо ожидать его.
Хлыст я употребил, во все наши семь лет, всего только два раза (если не считать еще одного третьего случая, весьма, впрочем, двусмысленного): в первый раз — два
месяца спустя после нашего брака, тотчас же
по приезде в деревню, и вот теперешний последний случай.
«Вот чрез неделю, чрез
месяц меня провезут куда-нибудь в этих арестантских каретах
по этому мосту, как-то я тогда взгляну на эту канаву, — запомнить бы это? — мелькнуло у него в голове.
— О, это уже давно! Я еще
месяц назад читал, — отвечал спокойно Раскольников. — Так это-то, по-вашему, мошенники? — прибавил он, усмехаясь.
Говорят вон, в Севастополе, сейчас после Альмы, [После поражения русской армии в сражении на реке Альме 8 сентября 1854 г. во время Крымской войны (1853–1856).] умные-то люди уж как боялись, что вот-вот атакует неприятель открытою силой и сразу возьмет Севастополь; а как увидели, что неприятель правильную осаду предпочел и первую параллель открывает, так куды, говорят, обрадовались и успокоились умные-то люди-с:
по крайности на два
месяца, значит, дело затянулось, потому когда-то правильной-то осадой возьмут!
Дает вчетверо меньше, чем стоит вещь, а процентов
по пяти и даже
по семи берет в
месяц и т. д.
И взошедший
месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших
по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых держали на Сечи для пенья в церкви и для восхваленья запорожских дел.
Ему нужен был этот
месяц,
по словам его, чтоб кончить все расчеты, сдать квартиру и так уладить дела с Петербургом, чтоб уж более туда не возвращаться.
Они вели счет времени
по праздникам,
по временам года,
по разным семейным и домашним случаям, не ссылаясь никогда ни на
месяцы, ни на числа. Может быть, это происходило частью и оттого, что, кроме самого Обломова, прочие всё путали и названия
месяцев, и порядок чисел.
Ну, пусть бы так; но он положил ему жалованье, как мастеровому, совершенно по-немецки:
по десяти рублей в
месяц, и заставлял его расписываться в книге.
«Денег ни гроша, три
месяца, приехать самому, разобрать дела крестьян, привести доход в известность, служить
по выборам», — все это в виде призраков обступило Обломова. Он очутился будто в лесу, ночью, когда в каждом кусте и дереве чудится разбойник, мертвец, зверь.
Так блаженствовал он с
месяц: в комнатах чисто, барин не ворчит, «жалких слов» не говорит, и он, Захар, ничего не делает. Но это блаженство миновалось — и вот
по какой причине.
Обломов отдал хозяйке все деньги, оставленные ему братцем на прожиток, и она,
месяца три-четыре, без памяти по-прежнему молола пудами кофе, толкла корицу, жарила телятину и индеек, и делала это до последнего дня, в который истратила последние семь гривен и пришла к нему сказать, что у ней денег нет.
Счастливый, сияющий, точно «с
месяцем во лбу»,
по выражению няньки, пришел он домой, сел в угол дивана и быстро начертил
по пыли на столе крупными буквами: «Ольга».
Он уже не ходил на четверть от полу
по комнате, не шутил с Анисьей, не волновался надеждами на счастье: их надо было отодвинуть на три
месяца; да нет! В три
месяца он только разберет дела, узнает свое имение, а свадьба…
«Законное дело» братца удалось сверх ожидания. При первом намеке Тарантьева на скандалезное дело Илья Ильич вспыхнул и сконфузился; потом пошли на мировую, потом выпили все трое, и Обломов подписал заемное письмо, сроком на четыре года; а через
месяц Агафья Матвеевна подписала такое же письмо на имя братца, не подозревая, что такое и зачем она подписывает. Братец сказали, что это нужная бумага
по дому, и велели написать: «К сему заемному письму такая-то (чин, имя и фамилия) руку приложила».
Он стал давать
по пятидесяти рублей в
месяц еще, предположив взыскать эти деньги из доходов Обломова третьего года, но при этом растолковал и даже побожился сестре, что больше ни гроша не положит, и рассчитал, какой стол должны они держать, как уменьшить издержки, даже назначил, какие блюда когда готовить, высчитал, сколько она может получить за цыплят, за капусту, и решил, что со всем этим можно жить припеваючи.
Уж звезды рассажалися
По небу темно-синему,
Высоко
месяц стал.
Когда пришла хозяюшка
И стала нашим странникам
«Всю душу открывать...
Я намедни посылал в город к Ивану Афанасьичу воз муки и записку об этом деле: так они опять-таки отвечают, что и рад бы стараться для Петра Александрыча, но дело не в моих руках, а что, как
по всему видно, так вряд ли и через два
месяца получится ваша квитанция.
Наталья Савишна два
месяца страдала от своей болезни и переносила страдания с истинно христианским терпением: не ворчала, не жаловалась, а только,
по своей привычке, беспрестанно поминала бога. За час перед смертью она с тихою радостью исповедалась, причастилась и соборовалась маслом.
— Право? — сказал он, вспыхнув, и тотчас же, чтобы переменить разговор, сказал: — Так прислать вам двух коров? Если вы хотите считаться, то извольте заплатить мне
по пяти рублей в
месяц, если вам не совестно.
Матери не нравились в Левине и его странные и резкие суждения, и его неловкость в свете, основанная, как она полагала, на гордости, и его,
по ее понятиям, дикая какая-то жизнь в деревне, с занятиями скотиной и мужиками; не нравилось очень и то, что он, влюбленный в ее дочь, ездил в дом полтора
месяца, чего-то как будто ждал, высматривал, как будто боялся, не велика ли будет честь, если он сделает предложение, и не понимал, что, ездя в дом, где девушка невеста, надо было объясниться.
Вообще тот медовый
месяц, то есть
месяц после свадьбы, от которого,
по преданию, ждал Левин столь многого, был не только не медовым, но остался в воспоминании их обоих самым тяжелым и унизительным временем их жизни.
Левины жили уже третий
месяц в Москве. Уже давно прошел тот срок, когда,
по самым верным расчетам людей знающих эти дела, Кити должна была родить; а она всё еще носила, и ни
по чему не было заметно, чтобы время было ближе теперь, чем два
месяца назад. И доктор, и акушерка, и Долли, и мать, и в особенности Левин, без ужаса не могший подумать о приближавшемся, начинали испытывать нетерпение и беспокойство; одна Кити чувствовала себя совершенно спокойною и счастливою.
Вронский с Анною три
месяца уже путешествовали вместе
по Европе. Они объездили Венецию, Рим, Неаполь и только что приехали в небольшой итальянский город, где хотели поселиться на некоторое время.
В сентябре Левин переехал в Москву для родов Кити. Он уже жил без дела целый
месяц в Москве, когда Сергей Иванович, имевший именье в Кашинской губернии и принимавший большое участие в вопросе предстоящих выборов, собрался ехать на выборы. Он звал с собою и брата, у которого был шар
по Селезневскому уезду. Кроме этого, у Левина было в Кашине крайне нужное для сестры его, жившей за границей, дело
по опеке и
по получению денег выкупа.
В Бадене [Баден — знаменитый курорт.] он как-то опять сошелся с нею по-прежнему; казалось, никогда еще она так страстно его не любила… но через
месяц все уже было кончено: огонь вспыхнул в последний раз и угас навсегда.
Происходил он от старинного дома, некогда богатого; деды его жили пышно, по-степному: то есть принимали званых и незваных, кормили их на убой, отпускали
по четверти овса чужим кучерам на тройку, держали музыкантов, песельников, гаеров и собак, в торжественные дни поили народ вином и брагой,
по зимам ездили в Москву на своих, в тяжелых колымагах, а иногда
по целым
месяцам сидели без гроша и питались домашней живностью.
— Нет, выпозвольте. Во-первых, я говорю по-французски не хуже вас, а по-немецки даже лучше; во-вторых, я три года провел за границей: в одном Берлине прожил восемь
месяцев. Я Гегеля изучил, милостивый государь, знаю Гете наизусть; сверх того, я долго был влюблен в дочь германского профессора и женился дома на чахоточной барышне, лысой, но весьма замечательной личности. Стало быть, я вашего поля ягода; я не степняк, как вы полагаете… Я тоже заеден рефлексией, и непосредственного нет во мне ничего.
В 1816 году, в мае
месяце, случилось мне проезжать через ***скую губернию,
по тракту, ныне уничтоженному.
Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди толкуют о том
месяца два прежде и года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресенье
по ее приезде отправился после обеда в село *** рекомендоваться их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.
Почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего
месяца получить имел я честь 23 сего же
месяца, в коем вы изъявляете мне свое желание иметь подробное известие о времени рождения и смерти, о службе, о домашних обстоятельствах, также и о занятиях и нраве покойного Ивана Петровича Белкина, бывшего моего искреннего друга и соседа
по поместьям.
Он поехал
по Саймскому каналу, побывал в Котке, Гельсингфорсе, Або и почти
месяц приятно плутал «туда-сюда»
по удивительной стране, до этого знакомой ему лишь из гимназического учебника географии да
по какой-то книжке, из которой в памяти уцелела фраза...
— Революционеры от скуки жизни, из удальства, из романтизма,
по евангелию, все это — плохой порох. Интеллигент, который хочет отомстить за неудачи его личной жизни, за то, что ему некуда пристроить себя, за случайный арест и
месяц тюрьмы, — это тоже не революционер.
— Он должен жить и учиться здесь, — сказала она, пристукнув
по столу маленьким, но крепким кулачком. — А когда мне будет пятнадцать лет и шесть
месяцев, мы обвенчаемся.
Она ушла во флигель, оставив Самгина довольным тем, что дело
по опеке откладывается на неопределенное время. Так оно и было, — протекли два
месяца — Марина ни словом не напоминала о племяннике.
Он был сыном уфимского скотопромышленника, учился в гимназии, при переходе в седьмой класс был арестован, сидел несколько
месяцев в тюрьме, отец его в это время помер, Кумов прожил некоторое время в Уфе под надзором полиции, затем, вытесненный из дома мачехой, пошел бродить
по России, побывал на Урале, на Кавказе, жил у духоборов, хотел переселиться с ними в Канаду, но на острове Крите заболел, и его возвратили в Одессу. С юга пешком добрался до Москвы и здесь осел, решив...
Попробовали устроить одно, — председатель позволил себе оскорбительные выражения
по адресу чина полиции, за что тот собрание закрыл, а я оратора, для примера, посадил на три
месяца.
Шагая взад и вперед
по тесной моей комнате, я остановился перед ним и сказал, взглянув на него грозно: «Видно, тебе не довольно, что я, благодаря тебя, ранен и целый
месяц был на краю гроба: ты и мать мою хочешь уморить».
Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался ему на глаза иногда
по целым
месяцам.