Неточные совпадения
Грушницкого страсть была декламировать: он закидывал вас
словами, как скоро разговор выходил из круга обыкновенных
понятий; спорить с ним я никогда не мог.
Рассчитывая, что Авдотья Романовна, в сущности, ведь нищая (ах, извините, я не то хотел… но ведь не все ли равно, если выражается то же
понятие?), одним
словом, живет трудами рук своих, что у ней на содержании и мать и вы (ах, черт, опять морщитесь…), я и решился предложить ей все мои деньги (тысяч до тридцати я мог и тогда осуществить) с тем, чтоб она бежала со мной хоть сюда, в Петербург.
Она так полно и много любила: любила Обломова — как любовника, как мужа и как барина; только рассказать никогда она этого, как прежде, не могла никому. Да никто и не понял бы ее вокруг. Где бы она нашла язык? В лексиконе братца, Тарантьева, невестки не было таких
слов, потому что не было
понятий; только Илья Ильич понял бы ее, но она ему никогда не высказывала, потому что не понимала тогда сама и не умела.
Но не довольствуяся преподавать правила российского
слова, он дает
понятие о человеческом
слове вообще яко благороднейшем по разуме даровании, данном человеку для сообщения своих мыслей.
Слова кондуктора разбудили его и заставили вспомнить о матери и предстоящем свидании с ней. Он в душе своей не уважал матери и, не отдавая себе в том отчета, не любил ее, хотя по
понятиям того круга, в котором жил, по воспитанию своему, не мог себе представить других к матери отношений, как в высшей степени покорных и почтительных, и тем более внешне покорных и почтительных, чем менее в душе он уважал и любил ее.
Ревность его в эти несколько минут, особенно по тому румянцу, который покрыл ее щеки, когда она говорила с Весловским, уже далеко ушла. Теперь, слушая ее
слова, он их понимал уже по-своему. Как ни странно было ему потом вспоминать об этом, теперь ему казалось ясно, что если она спрашивает его, едет ли он на охоту, то это интересует ее только потому, чтобы знать, доставит ли он это удовольствие Васеньке Весловскому, в которого она, по его
понятиям, уже была влюблена.
Слова эти и связанные с ними
понятия были очень хороши для умственных целей; но для жизни они ничего не давали, и Левин вдруг почувствовал себя в положении человека, который променял бы теплую шубу на кисейную одежду и который в первый раз на морозе несомненно, не рассуждениями, а всем существом своим убедился бы, что он всё равно что голый и что он неминуемо должен мучительно погибнуть.
— Это
слово «народ» так неопределенно, — сказал Левин. — Писаря волостные, учителя и из мужиков один на тысячу, может быть, знают, о чем идет дело. Остальные же 80 миллионов, как Михайлыч, не только не выражают своей воли, но не имеют ни малейшего
понятия, о чем им надо бы выражать свою волю. Какое же мы имеем право говорить, что это воля народа?
— Должно быть, тот род жизни, который вы избрали, отразился на ваших
понятиях. Я настолько уважаю или презираю и то и другое… я уважаю прошедшее ваше и презираю настоящее… что я был далек от той интерпретации, которую вы дали моим
словам.
Слово талант, под которым они разумели прирожденную, почти физическую способность, независимую от ума и сердца, и которым они хотели назвать всё, что переживаемо было художником, особенно часто встречалось в их разговоре, так как оно им было необходимо, для того чтобы называть то, о чем они не имели никакого
понятия, но хотели говорить.
Г-н Пеночкин придерживался насчет лесоводства русских
понятий и тут же рассказал мне презабавный, по его
словам, случай, как один шутник-помещик вразумил своего лесника, выдрав у него около половины бороды, в доказательство того, что от подрубки лес гуще не вырастает…
Как их ни называть, они останутся навсегда вне
слов и даже
понятий, подобные внушению аромата.
Например, у якутов нет
слова плод, потому что не существует
понятия.
Не думайте, чтоб в
понятиях,
словах, манерах японца (за исключением разве сморканья в бумажки да прятанья конфект; но вспомните, как сморкаются две трети русского народа и как недавно барыни наши бросили ридикюли, которые наполнялись конфектами на чужих обедах и вечерах) было что-нибудь дикое, странное, поражающее европейца.
Еще
слово о якутах. Г-н Геденштром (в книге своей «Отрывки о Сибири», С.-Петербург, 1830), между прочим, говорит, что «Якутская область — одна из тех немногих стран, где просвещение или расширение
понятий человеческих (sic) (стр. 94) более вредно, чем полезно. Житель сей пустыни (продолжает автор), сравнивая себя с другими мирожителями, понял бы свое бедственное состояние и не нашел бы средств к его улучшению…» Вот как думали еще некоторые двадцать пять лет назад!
Почтенных отцов нередко затруднял недостаток
слов в якутском языке для выражения многих не только нравственных, но и вещественных
понятий, за неимением самых предметов.
Венецианские граждане (если только
слово «граждане» не насмешка здесь) делали все это; они сидели на бархатных, но жестких скамьях, спали на своих колючих глазетовых постелях, ходили по своим великолепным площадям ощупью, в темноте, и едва ли имели хоть немного приблизительное к нынешнему, верное
понятие об искусстве жить, то есть извлекать из жизни весь смысл, весь здоровый и свежий сок.
Но что же может значить
слово"создавать"в
понятиях такого человека, который с юных лет закалился в должности прохвоста?
Насчет же «Христова лжеподобия» и того, что он не удостоил назвать Христа Богом, а назвал лишь «распятым человеколюбцем», что «противно-де православию и не могло быть высказано с трибуны истины и здравых
понятий», — Фетюкович намекнул на «инсинуацию» и на то, что, собираясь сюда, он по крайней мере рассчитывал, что здешняя трибуна обеспечена от обвинений, «опасных для моей личности как гражданина и верноподданного…» Но при этих
словах председатель осадил и его, и Фетюкович, поклонясь, закончил свой ответ, провожаемый всеобщим одобрительным говором залы.
А вокруг наших
слов, формул и
понятий, правых, левых и средних, накопилось слишком много условной лжи и гнили.
Настоящая проблема свободы должна быть поставлена вне награды и наказания, вне спасения или гибели, вне споров Блаженного Августина с Пелагием, Лютера с Эразмом, вне споров по поводу предопределения, которое нужно отрицать в самой изначальной постановке вопроса, отрицать самое
слово и
понятие.
И в этом мнении сказывается фатальная для нас власть
слов и формальных
понятий.
Поистине, одну великую революцию предстоит нам совершить, революцию свержения ложных и лживых, пустых и выветрившихся
слов, формул и
понятий.
«В-третьих, в заключительном
слове своем председатель, вопреки категорического требования 1 пункта 801 статьи Устава уголовного судопроизводства, не разъяснил присяжным заседателям, из каких юридических элементов слагается
понятие о виновности и не сказал им, что они имеют право, признав доказанным факт дачи Масловою яду Смелькову, не вменить ей это деяние в вину за отсутствием у нее умысла на убийство и таким образом признать ее виновною не в уголовном преступлении, а лишь в проступке — неосторожности, последствием коей, неожиданным для Масловой, была смерть купца», Это вот главное.
Ей по плечу современные
понятия, пробивающиеся в общественное сознание; очевидно, она черпнула где-то других идей, даже знаний, и стала неизмеримо выше круга, где жила. Как ни старалась она таиться, но по временам проговаривалась каким-нибудь, нечаянно брошенным
словом, именем авторитета в той или другой сфере знания.
Ошибаться может каждый, ошибки могут быть нелепы, если человек судит о вещах, чуждых его
понятиям; но было бы несправедливо выводить из нелепых промахов Марьи Алексевны, что ее расположение к Лопухову основывалось лишь на этих вздорах: нет, никакие фантазии о богатой невесте и благочестии Филиппа Эгалите ни на минуту не затмили бы ее здравого смысла, если бы в действительных поступках и
словах Лопухова было заметно для нее хотя что-нибудь подозрительное.
Другими
словами, антитезу между номинализмом и реализмом можно примирить в смысле соединения обоих, ибо
понятия суть одновременно и realia и nomina [Вещи и имена (лат.).
Они будут правы в своем упреке, если только и сами не будут забывать, что в этих
понятиях и для них самих не содержится никакого определенного смысла, — он вкладывается только данной философемой; другими
словами, проблема трансцендентного (и соотносительного с ним имманентного) представляет собой последнюю и наиболее обобщающую проблему философии и, следовательно, уже включает в себя всю систему.
Несоответствие это есть следствие не только невыразимости в
слове полноты религиозного переживания, но и общей неадекватности
понятий тому, что они призваны здесь выражать.
Другими
словами, установлена сопричастность
понятий идеям, их обоснованность в этих последних, причем эта сопричастность может иметь различную степень, с различием удаления от первообразов и погружением в тени полубытия.
Св. Василий Великий развивает свои взгляды на этот вопрос в полемике с Евномием, утверждавшим полную познаваемость сущности Божества в
понятиях или, как они обычно выражаются в этом споре, в именах Божиих, соответствующих этим
понятиям [По
словам Сократа (Socrati hist, eccles. Lib., IV, стр.7, цит. у Виктора Несмелова.
Цитируемые места см. 377–381.], начинающаяся
словами Платона: «Бог не может быть разумом постигнут, и
словами понятие о нем не может быть выражено».
Но если обычно
слова наши служат для
понятий этого мира, его предметов и соотношений, то как же могут они оказаться пригодными для содержаний иного, трансцендентного, мира?
Догматическая формула есть попытка высказать содержание религиозного мифа в
слове, выразить его в
понятиях.
Для Евномия, как мы уже знаем, не представлялось сомнения в возможности адекватного, исчерпывающего познания божественной сущности помощью
понятий («имен»), и главным таким
понятием являлась «нерожденность» [«Подобно малолетним и по-детски, попусту занимаясь невозможным, как бы в какой-нибудь детской ладони, заключают непостижимое естество Божие в немногих слогах
слова: нерожденность, защищают эту глупость и думают, что Божество толико и таково, что может быть объято человеческим разумом одно наименование» (Творения иже во святых отца нашего св. Григория Нисского, т. VI. М., 1864, стр.299.
В отличие от прагматически-условного характера научных
понятий, содержание символа объективно и полновесно, в противоположность
понятиям — «скорлупам», не имеющим своего содержания, или
словам, внутренне чуждым
слова.
«Единое, непознаваемое, пресущественное (ύπερούσιον), самоблагост-нре (αϋτοτάγαθον), именуемое тройственным единством, единобожественное (όμόθεον) и единоблагое (όμοαγαθόν) невозможно ни высказать
словом, ни понять умом, и приближение к познанию должно совершаться путем абстрагирования [Св. Максим Исповедник следующим образом комментирует
понятие ύπερουσιότης (S. Maximi scholia in lib., de div. nom., cm.
Какое мужество надобно было иметь, чтоб произнести всенародно во Франции эти
слова освобождения от спиритуализма, который так силен в
понятиях французов и так вовсе не существует в их поведении.
Вы богаты — мы бедны: эти
слова и
понятия, связанные с ними, показались мне необыкновенно странны.
Это мне баба сказала, почти этими же
словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно религиозную мысль, такую мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась, то есть всё
понятие о боге как о нашем родном отце и о радости бога на человека, как отца на свое родное дитя, — главнейшая мысль Христова!
Кроме самого почтительного изъявления преданности, в письмах этих начинают иногда появляться (и всё чаще и чаще) некоторые откровенные изложения взглядов,
понятий, чувств, — одним
словом, начинает проявляться нечто похожее на чувства дружеские и близкие.
Эту ненависть к России, еще не так давно, иные либералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чем она должна состоять; но теперь уже стали откровеннее и даже
слова «любовь к отечеству» стали стыдиться, даже
понятие изгнали и устранили, как вредное и ничтожное.
Я понимаю, что религиозность самая горячая может быть доступна не только начетчикам и богословам, но и людям, не имеющим ясного
понятия о значении
слова «религия».
Рационалисты те, для кого утрачено реальное содержание и реальный смысл
слов и
понятий, мистики те, для кого
слова и
понятия полны живого, реального содержания и смысла.
Мысль, облеченная в точное
понятие и
слово, есть только надземная часть растения — стебель, листья, цветы…
Версилов как бы боялся за мои отношения к Макару Ивановичу, то есть не доверял ни моему уму, ни такту, а потому чрезвычайно был доволен потом, когда разглядел, что и я умею иногда понять, как надо отнестись к человеку совершенно иных
понятий и воззрений, одним
словом, умею быть, когда надо, и уступчивым и широким.
Припомнив все, слышанное мною в разное время от Параши, и вырывавшиеся иногда
слова у матери во время горячих разговоров с отцом, я составил себе довольно ясное
понятие о свойствах людей, с которыми она жила.
Припоминая наше первое пребывание в Багрове и некоторые
слова, вырывавшиеся у моей матери, тогда же мною замеченные, я старался составить себе сколько-нибудь ясное и определенное
понятие: в чем могла быть виновата бабушка перед моею матерью и в чем была виновата мать перед нею?
Несмотря на те
слова и выражения, которые я нарочно отметил курсивом, и на весь тон письма, по которым высокомерный читатель верно составил себе истинное и невыгодное
понятие, в отношении порядочности, о самом штабс-капитане Михайлове, на стоптанных сапогах, о товарище его, который пишет рисурс и имеет такие странные
понятия о географии, о бледном друге на эсе (может быть, даже и не без основания вообразив себе эту Наташу с грязными ногтями), и вообще о всем этом праздном грязненьком провинциальном презренном для него круге, штабс-капитан Михайлов с невыразимо грустным наслаждением вспомнил о своем губернском бледном друге и как он сиживал, бывало, с ним по вечерам в беседке и говорил о чувстве, вспомнил о добром товарище-улане, как он сердился и ремизился, когда они, бывало, в кабинете составляли пульку по копейке, как жена смеялась над ним, — вспомнил о дружбе к себе этих людей (может быть, ему казалось, что было что-то больше со стороны бледного друга): все эти лица с своей обстановкой мелькнули в его воображении в удивительно-сладком, отрадно-розовом цвете, и он, улыбаясь своим воспоминаниям, дотронулся рукою до кармана, в котором лежало это милое для него письмо.
Райнер несколько смешался и, глядя на всех, не понимал, что случилось, достойное такого смеха. По его
понятиям о труде, он с совершенным спокойствием передал бы ни к чему не способной Бертольди предложение даже прыгать в обруч в манеже или показывать фокусы, или, наконец, приготовлять блестящую ваксу, так как она когда-то, по ее собственным
словам, «работала над химией».