Неточные совпадения
Он знак
подаст — и все хлопочут;
Он пьет — все пьют и все кричат;
Он засмеется — все хохочут;
Нахмурит брови — все молчат;
Так, он хозяин, это ясно:
И Тане уж не так ужасно,
И любопытная теперь
Немного растворила дверь…
Вдруг ветер дунул, загашая
Огонь светильников ночных;
Смутилась шайка домовых;
Онегин, взорами сверкая,
Из-за
стола гремя встает;
Все встали: он
к дверям идет.
И вот из ближнего посада,
Созревших барышень кумир,
Уездных матушек отрада,
Приехал ротный командир;
Вошел… Ах, новость, да какая!
Музыка будет полковая!
Полковник сам ее послал.
Какая радость: будет бал!
Девчонки прыгают заране;
Но кушать
подали. Четой
Идут за
стол рука с рукой.
Теснятся барышни
к Татьяне;
Мужчины против; и, крестясь,
Толпа жужжит, за
стол садясь.
Накушавшись чаю, он уселся перед
столом, велел
подать себе свечу, вынул из кармана афишу, поднес ее
к свече и стал читать, прищуря немного правый глаз.
Она вынула из портфеля письмо и
подала ему. Он подошел
к свечке, прочел и положил на
стол. А глаза опять обратились на нее с тем же выражением, какого она уж давно не видала в нем.
Алексей Александрович грустно усмехнулся, посмотрел на шурина и, не отвечая, подошел
к столу, взял с него начатое письмо и
подал шурину.
«Впрочем, это дело кончено, нечего думать об этом», сказал себе Алексей Александрович. И, думая только о предстоящем отъезде и деле ревизии, он вошел в свой нумер и спросил у провожавшего швейцара, где его лакей; швейцар сказал, что лакей только что вышел. Алексей Александрович велел себе
подать чаю, сел
к столу и, взяв Фрума, стал соображать маршрут путешествия.
— Именно тебя, — усмехнулся Ракитин. — Поспешаешь
к отцу игумену. Знаю; у того
стол. С самого того времени, как архиерея с генералом Пахатовым принимал, помнишь, такого
стола еще не было. Я там не буду, а ты ступай, соусы
подавай. Скажи ты мне, Алексей, одно: что сей сон значит? Я вот что хотел спросить.
— Мисси, venez donc à notre table. Ou vous apportera votre thé… [идите
к нашему
столу. Вам сюда
подадут чай…] И вы… — обратилась она
к офицеру, говорившему с Мисси, очевидно забыв его имя, — пожалуйте сюда. Чаю, князь, прикажете?
Он
подал просьбу
к переводу в статскую службу и был посажен
к Аянову в
стол. Но читатель уже знает, что и статская служба удалась ему не лучше военной. Он оставил ее и стал ходить в академию.
Завсегдатаи «вшивой биржи». Их мало кто знал, зато они знали всех, но у них не было обычая
подавать вида, что они знакомы между собой. Сидя рядом, перекидывались словами, иной подходил
к занятому уже
столу и просил, будто у незнакомых, разрешения сесть. Любимое место подальше от окон, поближе
к темному углу.
Старик подошел
к столу, порылся в небольшой пачке бумаг, хладнокровно вытащил одну и
подал. Я читал и не верил своим глазам; такое полнейшее отсутствие справедливости, такое наглое, бесстыдное беззаконие удивило даже в России.
Веревкин пролез в двери и поместился
к столу. Привалов позвонил и велел
подать водки. После третьей рюмки Nicolas наконец заговорил...
Князь слышал весь этот разговор, сидя в уголке за своею каллиграфскою пробой. Он кончил, подошел
к столу и
подал свой листок.
Матушка первая подходит
к столу, кладет на тарелку моченое яблоко и
подает его отцу.
— Непутный! — молвила Аксинья Захаровна,
подавая брату чашку лянсина. — Тоже чаю!.. Не в коня корм!.. Алексеюшка, — продолжала она, обращаясь
к Лохматому, — пригляди хоть ты за ним, голубчик, как гости-то приедут… Не допускай ты его
к тому
столу, не то ведь разом насвищется.
Я робко подошел
к среднему
столу и
подал линейку.
— Понимать-то можешь что-нибудь али еще нет? На вот, прочти, полюбуйся. — И, взяв со
стола записку, она
подала ее мне, а сама стала передо мной в ожидании. Я сейчас узнал руку Версилова, было всего несколько строк: это была записка
к Катерине Николавне. Я вздрогнул, и понимание мгновенно воротилось ко мне во всей силе. Вот содержание этой ужасной, безобразной, нелепой, разбойнической записки, слово в слово...
К обеду все воротились и привезли с собой попа с попадьей, накрыли большой
стол в зале, уставили его множеством кушаний; потом
подали разных блинов и так же аппетитно все кушали (разумеется, кроме отца и матери), крестясь и поминая бабушку, как это делали после смерти дедушки.
Подавали на
стол,
к чаю, красное крымское вино, тартинки с маслом и сыром, сладкие сухари. Играл на пианино все тот же маленький, рыжеватый, веселый Панков из консерватории, давно сохнувший по младшей дочке Любе, а когда его не было, то заводили механический музыкальный ящик «Монопан» и плясали под него. В то время не было ни одного дома в Москве, где бы не танцевали при всяком удобном случае, до полной усталости.
Между тем день стал склоняться
к вечеру; на
столе у Розанова все еще стоял нетронутый обед, а Розанов, мрачный и задумчивый, ходил по опустевшей квартире. Наконец и стемнело; горничная
подала свечи и еще раз сказала...
Новые знакомые пожали друг другу руки. Княжна
подала Гиршфельду стакан чаю, тот взял его, поклонившись, и присел
к столу.
За все время, пока он живет в Дялиже, любовь
к Котику была его единственной радостью и, вероятно, последней. По вечерам он играет в клубе в винт и потом сидит один за большим
столом и ужинает. Ему прислуживает лакей Иван, самый старый и почтенный,
подают ему лафит № 17, и уже все — и старшины клуба, и повар, и лакей — знают, что он любит и чего не любит, стараются изо всех сил угодить ему, а то, чего доброго, рассердится вдруг и станет стучать палкой о пол.
Когда Ромашов, обходя
стол, приблизился
к нему, Николаев быстро взглянул на него и тотчас же отвернулся, чтобы не
подать руки, и с преувеличенным интересом заговорил с своим соседом.
Этим олимпическим смехом окончилось служебное поприще доброго приятеля нашего, Владимира Петровича Бельтова. Это было ровно за десять лет до того знаменитого дня, когда в то самое время, как у Веры Васильевны за
столом подавали пудинг, раздался колокольчик, — Максим Иванович не вытерпел и побежал
к окну. Что же делал Бельтов в продолжение этих десяти лет?
Карп Карпович, продев в петлю борта своего сюртука салфетку, сам
подавал кушанье с достоинством, не как официант, или лакей, а как радушный хозяин. Разнеся блюдо и отдав его буфетчику, он становился
к окну и прислонившись
к стоявшему у стены
столу, заложив нога на ногу и сложив руки, разговаривал с Ираидой Степановной о новостях, о соседях, о ближайших видах на урожай в имении, или шутил с «благородными», но всегда в меру и с достоинством.
— В таком случае, позвольте вам презентовать сию книжку! — проговорил Александр Иванович и, подойдя
к столу, написал на книжке: Павлу Михайловичу Вихрову, от автора, — и затем
подал ее Павлу.
В саду «Эрмитаж» как-то
к нам подошел щеголевато одетый пожилой, худенький брюнет с бриллиантовым перстнем и протянул с любезными словами Н.И. Пастухову руку. Тот молча
подал ему два пальца и, отвернувшись, продолжал разговаривать со мной. Брюнет постоял и немного конфузливо отошел от
стола.
Подают бутылку вина; Праздношатающийся приметно подвигает свой стул
к столу собеседников.
В этом случае он подзывает лакея
к себе и без церемонии приказывает ему
подать вина с другого
стола, за которым сидят женихи и статские советники.
Но все та же фантазия подхватила на своем игривом полете и старушку, и любопытных прохожих, и смеющуюся девочку, и мужичков, которые тут же вечеряют на своих барках, запрудивших Фонтанку (положим, в это время по ней проходил наш герой), заткала шаловливо всех и все в свою канву, как мух в паутину, и с новым приобретением чудак уже вошел
к себе в отрадную норку, уже сел за обед, уже давно отобедал и очнулся только тогда, когда задумчивая и вечно печальная Матрена, которая ему прислуживает, уже все прибрала со
стола и
подала ему трубку, очнулся и с удивлением вспомнил, что он уже совсем пообедал, решительно проглядев, как это сделалось.
— Ну, Ваня, таково-то житье мое! По этой причине непременно водочки! — решил Маслобоев, оправляя волосы и чуть не бегом направляясь
к графину. Но Александра Семеновна предупредила его: подскочила
к столу, налила сама,
подала и даже ласково потрепала его по щеке. Маслобоев с гордостью подмигнул мне глазом, щелкнул языком и торжественно выпил свою рюмку.
Самовар давно уже стоял на
столе и давно парился на нем чайник, но новая хозяйка даже и не дотронулась до налитой чашки. Она молча подошла теперь
к столу, налила стакан и
подала Полоярову.
Как часто бывает с человеком, который в критическую минуту полнейшего отсутствия каких бы то ни было денег начинает вдруг шарить по всем карманам старого своего платья, в чаянии авось-либо обретется где какой-нибудь забытый, завалящий двугривенник, хотя сам в то же время почти вполне убежден, что двугривенника в жилетках нет и быть не может, — так точно и Ардальон Полояров, ходючи по комнате, присел
к столу и почти безотчетно стал рыться в ящиках, перебирая старые бумаги, словно бы они могли вдруг
подать ему какой-нибудь дельный, практический совет.
Николай Герасимович подошел
к письменному
столу, отпер один из ящиков и, вынув двадцатипятирублевку,
подал ее Петру.
Человек
подал то и другое. Горданов оделся, но вместо того, чтобы выйти, вдруг раздумал и переменил план, сел
к столу и написал: «Не знаю, кто нам изменил, но мы выданы и я арестован. Расчеты на бунт положительно не удались. Остается держаться одних подозрений на Висленева. Мою записку прошу возвратить».
Висленев появился с лампой, и вдвоем с Гордановым стал исправлять нарушенный на
столе порядок, а Глафира Васильевна, не теряя минуты, вошла
к себе в комнату и, достав из туалетного ящика две радужные ассигнации,
подала их горничной, с приказанием отправить эти деньги завтра в Петербург, без всякого письма, по адресу, который Бодростина наскоро выписала из письма Ципри-Кипри.
Он в течение всего того дня всячески старался оказывать глубочайшее почтение Санину; за
столом, торжественно и решительно, минуя дам,
подавал блюда ему первому; во время карточной игры уступал ему прикупку, не дерзал его ремизить; объявлял, ни
к селу ни
к городу, что русские — самый великодушный, храбрый и решительный народ в мире!
Ужин уже приходил
к концу, как в залу вошел ревизор и, присевши
к столу, заказал себе ужин и велел
подать шампанского.
По случаю шторма варки горячей пищи не было. Да почти никто и не хотел есть. Старики-матросы, которых не укачало, ели холодную солонину и сухари, и в кают-компании
подавали холодные блюда, и за
столом сидело только пять человек: старший офицер, старик-штурман, первый лейтенант Поленов, артиллерист да мичман Лопатин, веселый и жизнерадостный, могучего здоровья, которого,
к удивлению Степана Ильича, даже качка Немецкого моря не взяла.
— Не надо доктора! Я только ухо поцарапал, — и Коля бросился
к жене,
подавая ей со
стола салфетку.
Вставая утром, он не находил на обычном месте своего платья и должен был вести продолжительные переговоры, чтобы получить чистое белье, чай и обед ему
подавали то спозаранку, то слишком поздно, причем прислуживал полупьяный лакей Прохор, который являлся
к столу в запятнанном сюртуке и от которого вечно воняло какою-то противной смесью рыбы и водки.
Карп. Как вроде в забвении-с; надо полагать, с дороги-с. Требовали бумаги и чернил; долго ходили по беседке, всё думали; сели
к столу, написали записку и приказали вам отдать. (
Подает записку.)
Баушка бережно взяла деньги, пересчитала их и унесла
к себе в заднюю избу, а Кишкин сидел у
стола и посмеивался. Когда старуха вернулась, он
подал ей десятирублевую ассигнацию.
Войдя мягкими, поспешными шагами в гостиную, он извинился перед дамами за то, что опоздал, поздоровался с мужчинами и подошел
к грузинской княгине Манане Орбельяни, сорокапятилетней, восточного склада, полной, высокой красавице, и
подал ей руку, чтобы вести ее
к столу.
— Ах, да… вот! Представь себе! у нас вчера целый содом случился. С утра мой прапорщик пропал. Завтракать
подали — нет его; обедать ждали-ждали — нет как нет! Уж поздно вечером, как я из моей tournee [поездки (франц.)] воротилась, пошли
к нему в комнату, смотрим, а там на
столе записка лежит. «Не обвиняйте никого в моей смерти. Умираю, потому что результатов не вижу. Тело мое найдете на чердаке»… Можешь себе представить мое чувство!
Подали кофе. Молодая молча села
к столу и начала разливать черную влагу, как-то особенно округляя обнаженные до локтей руки. Мужчины подошли
к столу, молча сели, толстый взял чашку и вздохнул, сказав...
Анна Иоанновна сидела за письменным
столом;
к ногам ее, покоящимся на шелковой подушке, прислонилась отвратительная карлица, которая по временам слегка терла их. Этот уродец слыл глухою… Кивнув приветливо кабинет-секретарю, ее величество в знак благоволения
подала ему свою руку поцеловать.
Александра Михайловна
подала самовар. Андрей Иванович, в туфлях и в жилетке, — всклокоченный, угрюмый, — пересел
к столу.
Мясо
подавали очень редко, блюда всё были молочные, а в среды и в пятницы — постные, и в эти дни подавались
к столу розовые тарелки, которые назывались постными.
Он умылся из ручья, прочел утренние молитвы, и захотелось ему чаю и горячих пышек со сметаной, которые каждое утро
подают у тестя
к столу.