Неточные совпадения
Не мадригалы Ленский пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо
любовью дышит,
Не хладно блещет остротой;
Что ни заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то и пишет:
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Так ты, Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поешь бог ведает кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю
повесть о твоей судьбе.
Разуму вашему, едва шествие свое начинающему, сие бы было непонятно, а сердцу вашему, не испытавшему самолюбивую в обществе страсть
любви,
повесть о сем была бы вам неощутительна, а потому и бесполезна.
Воспоминание
о вас для вашего сына может
повести к вопросам с его стороны, на которые нельзя отвечать, не вложив в душу ребенка духа осуждения к тому, что должно быть для него святыней, и потому прошу понять отказ вашего мужа в духе христианской
любви. Прошу Всевышнего
о милосердии к вам.
А Дмитрий Федорович, которому Грушенька, улетая в новую жизнь, «
велела» передать свой последний привет и заказала помнить навеки часок ее
любви, был в эту минуту, ничего не ведая
о происшедшем с нею, тоже в страшном смятении и хлопотах.
Марфенька зажимала уши или уходила вон, лишь только Викентьев, в объяснениях своих, выйдет из пределов обыкновенных выражений и заговорит
о любви к ней языком романа или
повести.
Там был записан старый эпизод, когда он только что расцветал, сближался с жизнью, любил и его любили. Он записал его когда-то под влиянием чувства, которым жил, не зная тогда еще, зачем, — может быть, с сентиментальной целью посвятить эти листки памяти своей тогдашней подруги или оставить для себя заметку и воспоминание в старости
о молодой своей
любви, а может быть, у него уже тогда бродила мысль
о романе,
о котором он говорил Аянову, и мелькал сюжет для трогательной
повести из собственной жизни.
— Пали до нас и
о тебе, друг мой, недобрые
вести, будто и ты мирской славой стал соблазняться, — начала Манефа, только что успела выйти келейница. — Потому-то я тебе по духовной
любви и говорила так насчет Громова да Злобина. Мирская слава до добра не доводит, любезный мой Петр Степаныч. Верь слову — добра желая говорю.
Незримо для людей
ведя суровую жизнь строгой постницы,
о доме и всем мире теплая молитвенница, Дарья Сергевна похудела, побледнела, но всегда прекрасно было крытое скорбью и
любовью лицо ее, святым чувством добра и
любви сияли живые, выразительные очи ее.
А беллетристика второй половины 50-х годов очень сильно увлекала меня. Тогда именно я знакомился с новыми вещами Толстого, накидываясь в журналах и на все, что печатал Тургенев. Тогда даже в корпорации"Рутения"я делал реферат
о"Рудине". Такие
повести, как"Ася","Первая
любовь", а главное,"Дворянское гнездо"и"Накануне", следовали одна за другой и питали во мне все возраставшее чисто литературное направление.
А теперь все пойдут грустные, тяжелые воспоминания; начнется
повесть о моих черных днях. Вот отчего, может быть, перо мое начинает двигаться медленнее и как будто отказывается писать далее. Вот отчего, может быть, я с таким увлечением и с такою
любовью переходила в памяти моей малейшие подробности моего маленького житья-бытья в счастливые дни мои. Эти дни были так недолги; их сменило горе, черное горе, которое бог один знает когда кончится.
«Да, — сказал я, — люди обокрали мою душу…» Тут я заговорил
о моей
любви,
о мучениях,
о душевной пустоте… я начал было увлекаться и думал, что
повесть моих страданий растопит ледяную кору, что еще в глазах его не высохли слезы…
О женщине, которую он так любил, так уважал, которую должен бы был знать — да не знал; потом внутренняя тоска, снедавшая его сама по себе, стала прорываться в словах, потому что слова облегчают грусть, это
повело к объяснениям, в которых ни он не умел остановиться, ни
Любовь Александровна не захотела бы.
Вся вина ее перед этой, там, за несколько комнат лежащей умирающей женщиной, готовящейся ежеминутно предстать на суд Всевышнего, Всеведующего, Всемилостивейшего судьи и принести ему
повесть о ее земных страданиях, главною причиною которых была ее родная дочь, любимая ею всею силою ее материнской
любви, страшной картиной восстала перед духовным взором молодой Бахметьевой, а наряду с тем восстали и картины ее позора и глубокого безвозвратного падения.
Дневником, который Мари написала для его
повести, Павел остался совершенно доволен: во-первых, дневник написан был прекрасным, правильным языком, и потом дышал
любовью к казаку Ятвасу. Придя домой, Павел сейчас же вписал в свою
повесть дневник этот, а черновой, и особенно те места в нем, где были написаны слова: «
о, я люблю тебя, люблю!», он несколько раз целовал и потом далеко-далеко спрятал сию драгоценную для него рукопись.
Завет отца и матери,
о милый,
Не смею я нарушить. Вещим сердцем
Прочуяли они беду, — таить
Велели мне мою
любовь от Солнца.
Погибну я. Спаси мою
любовь,
Спаси мое сердечко! Пожалей
Снегурочку!
Он понимал, что при таких отношениях он не может сделать ей серьезного предложения, что это предложение будет бесцельно, потому что княжна и
ведет себя так относительно его, чтобы отнять у него возможность заговорить серьезно
о любви и
о браке.
В рассказах постоялки таких людей было множество — десятки; она говорила
о них с великой
любовью, глаза горели восхищением и скорбью; он скоро поддался красоте её
повестей и уверовал в существование на земле великих подвижников правды и добра, — признал их, как признавал домовых и леших Маркуши.
Она видела, что продолжительными беседами она порождает в придворных сферах толки
о их взаимной
любви, и, по совету своей матери, Ираиды Ивановны, продолжала при всяком удобном случае
вести их, придавая этим толкам полное правдоподобие.
Вот каким образом происходило дело: месяца за два до приезда Алексея Степаныча, Иван Петрович Каратаев ездил зачем-то в Уфу и привез своей жене эту городскую новость; Александра Степановна (я сказал
о ее свойствах) вскипела негодованием и злобой; она была коновод в своей семье и вертела всеми, как хотела, разумеется кроме отца; она обратила в шпионы одного из лакеев Алексея Степаныча, и он сообщал ей все подробности об образе жизни и
о любви своего молодого барина; она нашла какую-то кумушку в Уфе, которая разнюхала, разузнала всю подноготную и написала ей длинную грамоту, с помощию отставного подьячего, составленную из городских
вестей и сплетен дворни в доме Зубина, преимущественно со слов озлобленных приданых покойной мачехи.
Старика Зубина некогда очень любили;
любовь эта забывалась понемногу, сострадание к его несчастному положению ослабевало с каждым днем; но когда
весть о смерти Николая Федорыча облетела город, все точно вспомнили и вновь почувствовали и
любовь к нему и жалость к его страдальческому состоянию.
Раскольников любит Соню Мармеладову. Но как-то странно даже представить себе, что это
любовь мужчины к женщине. Становишься как будто двенадцатилетнею девочкою и начинаешь думать, что вся суть
любви только в том, что мужчина и женщина скажут друг другу: «я люблю тебя». Даже подозрения нет
о той светлой силе, которая
ведет любящих к телесному слиянию друг с другом и через это телесное слияние таинственно углубляет и уярчает слияние душевное.
«Смерть, как единственное средство восстановить в его сердце
любовь к ней, наказать его и одержать победу в той борьбе, которую поселившийся в ее сердце злой дух
вел с ним, ясно и живо представилась ей. С наслаждением стала она думать
о том, как он будет мучиться, раскаиваться и любить ее память».
Под такими допросами Глебу Алексеевичу приходилось находиться очень часто, особенно за последнее время, когда после полученной из Холмогор роковой
вести о смерти предмета его платонической
любви — герцогини Анны Леопольдовны, около двух месяцев не выходил из дому, сказавшись больным и предаваясь наедине сокрушению
о постигшей его утрате.
Весть о несчастии Паткуля оживила ее; все к ней возвратилось: рассудок, силы телесные и душевные, воля, все побеждающая, — воля
любви.
Баронесса говорила им, бог
весть что,
о короле,
о любви к отечеству,
о преданности к господскому дому; а новобранные, вместо всего этого, требовали вина.
Истории
о том, как лежит и спит добряк-ленивец Обломов и как ни дружба, ни
любовь не могут пробудить и поднять его, — не бог
весть какая важная история.
— Это роковое сходство, м-р Вандергуд. Помните, что я в одну тяжелую минуту говорил вам
о крови? У ног моей Марии уже есть кровь… одного благородного юноши, память которого мы чтим с Марией. Не для одной Изиды необходимо покрывало: есть роковые лица, есть роковые сходства, которые смущают наш дух и
ведут его к пропасти самоуничтожения. Я отец Марии, но я сам едва смею коснуться устами ее лба — какие же неодолимые преграды воздвигнет сама себе
любовь, когда осмелится поднять глаза на Марию?
Но что Елена?.. Как она живет, и какое впечатление произвело на нее известие
о самоубийстве князи? Вот те последние вопросы, на которые я должен ответить в моем рассказе.
Весть о смерти князя Елене сообщил прежде всех Елпидифор Мартыныч и даже при этом не преминул объяснить ей, что князь, собственно, застрелился от
любви к ней.
Анастасия ничего не отвечала; она не могла говорить от слез, закрыв глаза руками. Наконец, обольщенная дружеским участием Селиновой, уверенная, что ей легче будет, если сдаст тайну свою такой доброй подруге, рассказала ей
любовь свою к басурману. Эпизод
о тельнике был выпущен из откровенной
повести, кончившейся все-таки убеждением, что она очарована, околдована.
— Не преминую, не преминую. Разнесу новые
вести о нем на крыльях усердия (тут он ковыльнул хромою ногой) и
любви к высокой истине (опять запятая). Как благодарили бы здесь вас, благороднейший из благороднейших рыцарей, если б вы успели склонить нашего государя, чтобы вышвырнуть жидка за рубеж Московии!
— Видит господь, — говорил всесветный переводчик или переводитель
вестей, — только из горячей
любви, из глубоковысочайшей преданности передаю вам великую тайну. Умоляю
о скрытности. Если узнают посол цесарский и Мамон, ходя, ощупывай то и дело голову.
В городе наделала много шума
весть о будущем нашем браке, много толковали
о нем; иные пожимали плечами, говоря, что это ужасная mesalliance. Я пренебрег этими толками и пересудами и гордился моей невестой, предпочитая ее всем сиятельным. Красота ее, прекрасный нрав, образование,
любовь ко мне — были для меня выше всех родовых отличий.
Черные глаза, в которых искрилась проницательность ума, живость и доброта души, черты лица, вообще привлекательные, уста, негою образованные (нижняя губа немного выпуклая в средине), волосы черные как смоль, которых достаточно было, чтобы спрятать в них Душенькина любимца [Автор подразумевает Амура, невидимого супруга Душеньки, героини одноименной
повести в стихах И. Ф. Богдановича (1743–1803), в основу которой был положен миф
о любви Психеи и Амура.], величественный рост, гибкий стан, свежесть и ослепительная белизна тела — все в ней было обворожительно; все было в ней роскошью природы.
Все, или почти все, молодые люди влюбляются — вот общая черта, в остальных они не сходны, — и во всех произведениях поэзии мы услаждаемся девицами и юношами, которые и мечтают и толкуют всегда только
о любви и во все продолжение романа только и делают, что страдают или блаженствуют от
любви; все пожилые люди любят порезонерствовать, в остальном они не похожи друг на друга; все бабушки любят внучат и т. д., — и вот все
повести и романы населяются стариками, которые только и дело делают, что резонерствуют, бабушками, которые только и дела делают, что ласкают внучат, и т. д.
Авдотья Назаровна. За делом, батюшка! (Графу.) Дело вас касающее, ваше сиятельство. (Кланяется.)
Велели кланяться и
о здоровье спросить… И
велела она, куколочка моя, сказать, что ежели вы нынче к вечеру не приедете, то она глазочки свои проплачет. Так, говорит, милая, отзови его в стороночку и шепни на ушко по секрету. А зачем по секрету? Тут всё люди свои. И такое дело, не кур крадем, а по закону да по
любви, по междоусобному согласию. Никогда, грешница, не пью, а через такой случай выпью!
Добролюбов. Однако я видел, с каким чувствием услышал он
весть о решении дела моего в пользу мою. Я также мыслей своих от тебя скрывать не могу. Ты знаешь сама, что отец твой любит богатство; а корыстолюбие делает из человека такие же чудеса, как и
любовь.
Ванок и лучшие голоса все более напрягаются, как бы желая погасить синие огни гниения, чадные слова, а люди все больше стыдятся
повести о любовной тоске, — они знают, что
любовь в городе продается по цене от гривенника, они покупают ее, болеют и гниют от нее, — у них уже твердо сложилось иное отношение к ней.
— Я знаю, ты мыслишь, что я был причиной Вериной смерти. Но подумай, разве я любил ее меньше, чем ты? Странно ты рассуждаешь… Я был строг, а разве это мешало ей делать, что она хочет? Я пренебрег достоинством отца, я смиренно согнул свою шею, когда она не побоялась моего проклятья и поехала… туда. А ты — ты-то не просила ее остаться и не плакала, старая, пока я не
велел замолчать? Разве я родил ее такой жестокой? Не твердил я ей
о Боге,
о смирении,
о любви?
Останься здесь. Не ходи за толпою. Не пой для нее мятежных песен. С ночью остаться
повелеваю тебе. Да будет спасен одинокий, произнесший в такую ночь слова
о любви.
Как владельцы луга, умышленно умолчав
о том, что совет состоял не в том, чтобы не уничтожать дурную траву, а в том, чтобы уничтожать ее разумным образом, сказали: не будем слушать этого человека — он безумец, он
велит не косить дурных трав, а
велит разводить их, — так и на мои слова
о том, что, для того чтобы по учению Христа уничтожить зло, надо не противиться ему насилием, а с корнем уничтожать его
любовью, сказали: не будем слушать его, он безумец: он советует не противиться злу, для того чтобы зло задавило нас.
Слышал ли он или сам
вел ничтожные разговоры, читал ли он или узнавал про подлость и бессмысленность людскую, он не ужасался как прежде: не спрашивал себя из чего хлопочут люди, когда всё так кратко и неизвестно, но вспоминал ее в том виде, в котором он видел ее последний раз, и все сомнения его исчезали, не потому, что она отвечала на вопросы, которые представлялись ему, но потому, что представление
о ней переносило его мгновенно в другую, светлую область душевной деятельности, в которой не могло быть правого или виноватого, в область красоты и
любви, для которой стоило жить.