Неточные совпадения
Собакевича знаешь?» — спросил он и тут же услышал, что старуха знает не только Собакевича, но и Манилова, и что Манилов
будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит и телятинки;
коли есть баранья печенка, то и бараньей печенки спросит, и всего только что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже и подбавки потребует за ту же цену.
Я с удовольствием поговорю,
коли хороший человек; с человеком хорошим мы всегда свои други, тонкие приятели:
выпить ли чаю или закусить — с охотою,
коли хороший человек.
— Как милости вашей
будет завгодно, — отвечал на все согласный Селифан, —
коли высечь, то и высечь; я ничуть не прочь от того. Почему ж не посечь,
коли за дело, на то воля господская. Оно нужно посечь, потому что мужик балуется, порядок нужно наблюдать.
Коли за дело, то и посеки; почему ж не посечь?
— Да уж само собою разумеется. Третьего сюда нечего мешать; что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю, что посетили; прошу и вперед не забывать:
коли выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провести. Может
быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.
Коли будешь угождать начальнику, то, хоть и в науке не успеешь и таланту Бог не дал, все пойдешь в ход и всех опередишь.
— Вот-с, батюшка:
коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с. Да за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А всего, стало
быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.
Случилось так, что
Коля и Леня, напуганные до последней степени уличною толпой и выходками помешанной матери, увидев, наконец, солдата, который хотел их взять и куда-то вести, вдруг, как бы сговорившись, схватили друг друга за ручки и бросились бежать. С воплем и плачем кинулась бедная Катерина Ивановна догонять их. Безобразно и жалко
было смотреть на нее, бегущую, плачущую, задыхающуюся. Соня и Полечка бросились вслед за нею.
Будь умница, Леня, а ты,
Коля, не болтай ножками; сиди, как благородный ребенок должен сидеть.
— Да как же мог ты выйти,
коли не в бреду? — разгорячился вдруг Разумихин. — Зачем вышел? Для чего?.. И почему именно тайком? Ну
был ли в тебе тогда здравый смысл? Теперь, когда вся опасность прошла, я уж прямо тебе говорю!
— Батюшки! — причитал кучер, — как тут усмотреть!
Коли б я гнал али б не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и я то ж. Пьяный свечки не поставит — известно!.. Вижу его, улицу переходит, шатается, чуть не валится, — крикнул одноважды, да в другой, да в третий, да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал! Уж нарочно, что ль, он аль уж очень
был нетверез… Лошади-то молодые, пужливые, — дернули, а он вскричал — они пуще… вот и беда.
— Лихорадка, — отвечал он отрывисто. — Поневоле станешь бледный…
коли есть нечего, — прибавил он, едва выговаривая слова. Силы опять покидали его. Но ответ показался правдоподобным; старуха взяла заклад.
— Стало
быть, я с ним приятель большой…
коли знаю, — продолжал Раскольников, неотступно продолжая смотреть в ее лицо, точно уже
был не в силах отвести глаз, — он Лизавету эту… убить не хотел… Он ее… убил нечаянно… Он старуху убить хотел… когда она
была одна… и пришел… А тут вошла Лизавета… Он тут… и ее убил.
Ты,
Коля, сейчас
будешь опять танцевать.
— Понимаю (вы, впрочем, не утруждайте себя: если хотите, то много и не говорите); понимаю, какие у вас вопросы в ходу: нравственные, что ли? вопросы гражданина и человека? А вы их побоку; зачем они вам теперь-то? Хе, хе! Затем, что все еще и гражданин и человек? А
коли так, так и соваться не надо
было; нечего не за свое дело браться. Ну, застрелитесь; что, аль не хочется?
начала
было она
петь… — Но нет, лучше уж «Cinq sous»! Ну,
Коля, ручки в боки, поскорей, а ты, Леня, тоже вертись в противоположную сторону, а мы с Полечкой
будем подпевать и подхлопывать!
— Стало
быть, он вовсе не так ужасен,
коли семь лет крепился? Ты, Дунечка, кажется, его оправдываешь?
— В разврате! Ну вот вы куда! А впрочем, по порядку прежде отвечу вам насчет женщины вообще; знаете, я расположен болтать. Скажите, для чего я
буду себя сдерживать? Зачем же бросать женщин,
коли я хоть до них охотник? По крайней мере, занятие.
— Я говорю ему: «Ваше превосходительство!..» — выкрикивала она, отдыхиваясь после каждого слова, — эта Амалия Людвиговна… ах! Леня,
Коля! ручки в боки, скорей, скорей, глиссе-глиссе, па-де-баск! Стучи ножками…
Будь грациозный ребенок.
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена
была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно
коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка.
Видишь, я тогда все себя спрашивал: зачем я так глуп, что если другие глупы и
коли я знаю уж наверно, что они глупы, то сам не хочу
быть умнее?
Коли хочешь, так бери сейчас текст, перьев бери, бумаги — все это казенное — и бери три рубля: так как я за весь перевод вперед взял, за первый и за второй лист, то, стало
быть, три рубля прямо на твой пай и придутся.
— Гм. Стало
быть, всего только и
есть оправдания, что тузили друг друга и хохотали. Положим, это сильное доказательство, но… Позволь теперь: как же ты сам-то весь факт объясняешь? Находку серег чем объясняешь,
коли действительно он их так нашел, как показывает?
Сковороды, про которую говорил Лебезятников, не
было; по крайней мере Раскольников не видал; но вместо стука в сковороду Катерина Ивановна начинала хлопать в такт своими сухими ладонями, когда заставляла Полечку
петь, а Леню и
Колю плясать; причем даже и сама пускалась подпевать, но каждый раз обрывалась на второй ноте от мучительного кашля, отчего снова приходила в отчаяние, проклинала свой кашель и даже плакала.
— Да врешь; горячишься. Ну, а серьги? Согласись сам, что
коли в тот самый день и час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, — согласись сам, что они как-нибудь да должны же
были попасть? Это немало при таком следствии.
Перебиваете вы всё меня, а мы… видите ли, мы здесь остановились, Родион Романыч, чтобы выбрать что
петь, — такое, чтоб и
Коле можно
было протанцевать… потому все это у нас, можете представить, без приготовления; надо сговориться, так чтобы все совершенно прорепетировать, а потом мы отправимся на Невский, где гораздо больше людей высшего общества и нас тотчас заметят: Леня знает «Хуторок»…
Соня упала на ее труп, обхватила ее руками и так и замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы. Полечка припала к ногам матери и целовала их, плача навзрыд.
Коля и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими руками за плечики и, уставившись один в другого глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты и начали кричать. Оба еще
были в костюмах: один в чалме, другая в ермолке с страусовым пером.
Стало
быть, я на вас не питаю подозрений,
коли иначе поступил!
— И всё дело испортите! — тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, — выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, — продолжал он полушепотом, уж на лестнице, — что давеча нас, меня и доктора, чуть не прибил! Понимаете вы это! Самого доктора! И тот уступил, чтобы не раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И теперь улизнет,
коли раздражать
будете, ночью-то, да что-нибудь и сделает над собой…
— Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь что у вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег не
было, а тут вдруг тратить начнет, — ну как же не он? Так вас вот этакий ребенок надует на этом,
коли захочет!
— Ну, а
коли я соврал, — воскликнул он вдруг невольно, —
коли действительно не подлец человек, весь вообще, весь род, то
есть человеческий, то значит, что остальное все — предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует
быть!..
— Да вот Петр Петрович-то пишет, чтобы тебя не
было у нас вечером и что он уйдет…
коли ты придешь. Так как же ты…
будешь?
«Стало
быть, не оставил же еще совсем разум, стало
быть,
есть же соображение и память,
коли сам спохватился и догадался! — подумал он с торжеством, глубоко и радостно вздохнув всею грудью, — просто слабосилие лихорадочное, бред на минуту», — и он вырвал всю подкладку из левого кармана панталон.
Буду здесь, и не смыкаю глазу
Хоть до утра. Уж
коли горе
пить,
Так лучше сразу,
Чем медлить, — а беды медленьем не избыть.
Дверь отворяется.
Да, дурен сон; как погляжу,
Тут всё
есть,
коли нет обмана:
И черти и любовь, и страхи и цветы.
Ну, сударь мой, а ты?
— А берите все, — сказал Бульба, — все, сколько ни
есть, берите, что у кого
есть: ковш, или черпак, которым
поит коня, или рукавицу, или шапку, а
коли что, то и просто подставляй обе горсти.
— Много между нами
есть старших и советом умнейших, но
коли меня почтили, то мой совет: не терять, товарищи, времени и гнаться за татарином. Ибо вы сами знаете, что за человек татарин. Он не станет с награбленным добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит его, так что и следов не найдешь. Так мой совет: идти. Мы здесь уже погуляли. Ляхи знают, что такое козаки; за веру, сколько
было по силам, отмстили; корысти же с голодного города не много. Итак, мой совет — идти.
Не выдержали сильного напору ляхи, а он их гнал и нагнал прямо на место, где
были убиты в землю
колья и обломки копьев.
— А пан разве не знает, что Бог на то создал горелку, чтобы ее всякий пробовал! Там всё лакомки, ласуны: шляхтич
будет бежать верст пять за бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет, и скажет: «Жид не повезет порожнюю бочку; верно, тут
есть что-нибудь. Схватить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить в тюрьму жида!» Потому что все, что ни
есть недоброго, все валится на жида; потому что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и не человек,
коли жид.
— Слушай, слушай, пан! — сказал жид, посунувши обшлага рукавов своих и подходя к нему с растопыренными руками. — Вот что мы сделаем. Теперь строят везде крепости и замки; из Неметчины приехали французские инженеры, а потому по дорогам везут много кирпичу и камней. Пан пусть ляжет на дне воза, а верх я закладу кирпичом. Пан здоровый и крепкий с виду, и потому ему ничего,
коли будет тяжеленько; а я сделаю в возу снизу дырочку, чтобы кормить пана.
— Как только услышал я шум и увидел, что проходят в городские ворота, я схватил на всякий случай с собой нитку жемчуга, потому что в городе
есть красавицы и дворянки, а
коли есть красавицы и дворянки, сказал я себе, то хоть им и
есть нечего, а жемчуг все-таки купят.
— А хотел бы я поглядеть, как они нам обрежут чубы! — говорил Попович, поворотившись перед ними на коне. И потом, поглядевши на своих, сказал: — А что ж? Может
быть, ляхи и правду говорят.
Коли выведет их вон тот пузатый, им всем
будет добрая защита.
А наказным атаманом,
коли хотите послушать белой головы, не пригоже
быть никому другому, как только одному Тарасу Бульбе.
Смутны стояли гетьман и полковники, задумалися все и молчали долго, как будто теснимые каким-то тяжелым предвестием. Недаром провещал Тарас: так все и сбылось, как он провещал. Немного времени спустя, после вероломного поступка под Каневом, вздернута
была голова гетьмана на
кол вместе со многими из первейших сановников.
Я эту басенку вам
былью поясню.
Матрёне, дочери купецкой, мысль припала,
Чтоб в знатную войти родню.
Приданого за ней полмиллиона.
Вот выдали Матрёну за Барона.
Что ж вышло? Новая родня ей
колет глаз
Попрёком, что она мещанкой родилась,
А старая за то, что к знатным приплелась:
И сделалась моя Матрёна
Ни Пава, ни Ворона.
— Вот,
коли будете писать, так уж кстати извольте и счеты поверить: надо деньги заплатить.
— Горазд же твой барин,
коли будет чужим кучерам бороды гладить! Нет, вы заведите-ка своих, да в те поры и гладьте, а то больно тороват!
— Ах ты, Господи! — всплеснув руками, сказала жена. — Какой же это покойник,
коли кончик чешется? Покойник — когда переносье чешется. Ну, Илья Иваныч, какой ты, Бог с тобой, беспамятный! Вот этак скажешь в людях когда-нибудь или при гостях и — стыдно
будет.
— Да как же, батюшка, Илья Ильич, я распоряжусь? — начал мягким сипеньем Захар. — Дом-то не мой: как же из чужого дома не переезжать,
коли гонят? Кабы мой дом
был, так я бы с великим моим удовольствием…
Других болезней почти и не слыхать
было в дому и деревне; разве кто-нибудь напорется на какой-нибудь
кол в темноте, или свернется с сеновала, или с крыши свалится доска да ударит по голове.