Неточные совпадения
Я ее крепко обнял, и так мы оставались долго. Наконец губы наши сблизились и слились
в жаркий, упоительный поцелуй; ее руки
были холодны как лед, голова горела. Тут между нами начался один из тех разговоров, которые на бумаге не имеют смысла, которых повторить нельзя и нельзя даже запомнить: значение звуков заменяет и дополняет значение слов, как
в итальянской
опере.
«Ах, скорей бы кончить да сидеть с ней рядом, не таскаться такую даль сюда! — думал он. — А то после такого лета да еще видеться урывками, украдкой, играть роль влюбленного мальчика… Правду сказать, я бы сегодня не поехал
в театр, если б уж
был женат: шестой раз слышу эту
оперу…»
Алексей Александрович после встречи у себя на крыльце с Вронским поехал, как и намерен
был,
в итальянскую
оперу.
— Ах, можно ли так подкрадываться? Как вы меня испугали, — отвечала она. — Не говорите, пожалуйста, со мной про
оперу, вы ничего не понимаете
в музыке. Лучше я спущусь до вас и
буду говорить с вами про ваши майолики и гравюры. Ну, какое там сокровище купили вы недавно на толкучке?
Вход — бесплатный, но публика плохо посещает сарайчик, даже и
в те дни, когда там
поет хор
оперы Мамонтова.
Самгин, насыщаясь и внимательно слушая, видел вдали, за стволами деревьев, медленное движение бесконечной вереницы экипажей,
в них яркие фигуры нарядных женщин, рядом с ними покачивались всадники на красивых лошадях; над мелким кустарником
в сизоватом воздухе плыли головы пешеходов
в соломенных шляпах,
в котелках, где-то далеко оркестр отчетливо играл «Кармен»; веселая задорная музыка очень гармонировала с гулом голосов, все
было приятно пестро, но не резко, все празднично и красиво, как хорошо поставленная
опера.
—
Есть лишний билет
в оперу — идешь? Я взял для себя, но не могу идти, идут Марина и Кутузов.
Говорил он так, что
было ясно: думает не о том, что говорит. Самгин присмотрелся к его круглому лицу с бородавкой над правой бровью и подумал, что с таким лицом артисты
в опере «Борис Годунов»
поют роль Дмитрия.
Может
быть, вы удовольствуетесь этим и не пойдете сами
в лабиринт этих имен: когда вам? того гляди, пропадет впечатление от вчерашней
оперы.
Вместе с преподаванием, устраивались и развлечения. Бывали вечера, бывали загородные прогулки: сначала изредка, потом, когда
было уже побольше денег, то и чаще; брали ложи
в театре. На третью зиму
было абонировано десять мест
в боковых местах итальянской
оперы.
На другой день, когда ехали
в оперу в извозничьей карете (это ведь дешевле, чем два извозчика), между другим разговором сказали несколько слов и о Мерцаловых, у которых
были накануне, похвалили их согласную жизнь, заметили, что это редкость; это говорили все,
в том числе Кирсанов сказал: «да,
в Мерцалове очень хорошо и то, что жена может свободно раскрывать ему свою душу», только и сказал Кирсанов, каждый из них троих думал сказать то же самое, но случилось сказать Кирсанову, однако, зачем он сказал это?
Вот она и читает на своей кроватке, только книга опускается от глаз, и думается Вере Павловне: «Что это,
в последнее время стало мне несколько скучно иногда? или это не скучно, а так? да, это не скучно, а только я вспомнила, что ныне я хотела ехать
в оперу, да этот Кирсанов, такой невнимательный, поздно поехал за билетом: будто не знает, что, когда
поет Бозио, то нельзя
в 11 часов достать билетов
в 2 рубля.
— Изволь, мой милый. Мне снялось, что я скучаю оттого, что не поехала
в оперу, что я думаю о ней, о Бозио; ко мне пришла какая-то женщина, которую я сначала приняла за Бозио и которая все пряталась от меня; она заставила меня читать мой дневник; там
было написано все только о том, как мы с тобою любим друг друга, а когда она дотрогивалась рукою до страниц, на них показывались новые слова, говорившие, что я не люблю тебя.
Почему, например, когда они, возвращаясь от Мерцаловых, условливались на другой день ехать
в оперу на «Пуритан» и когда Вера Павловна сказала мужу: «Миленький мой, ты не любишь этой
оперы, ты
будешь скучать, я поеду с Александром Матвеичем: ведь ему всякая
опера наслажденье; кажется, если бы я или ты написали
оперу, он и ту стал бы слушать», почему Кирсанов не поддержал мнения Веры Павловны, не сказал, что «
в самом деле, Дмитрий, я не возьму тебе билета», почему это?
— Ты дурно поступаешь со мною, Дмитрий. Я не могу не исполнить твоей просьбы. Но,
в свою очередь, я налагаю на тебя одно условие. Я
буду бывать у вас; но, если я отправлюсь из твоего дома не один, ты обязан сопровождать меня повсюду, и чтоб я не имел надобности звать тебя, — слышишь? — сам ты, без моего зова. Без тебя я никуда ни шагу, ни
в оперу, ни к кому из знакомых, никуда.
Нет, вперед лучше
буду просить «миленького» брать билеты и
в оперу ездить
буду с миленьким: миленький никогда этого не сделает, чтоб я осталась без билета, а ездить со мною он всегда
будет рад, ведь он у меня такой милый, мой миленький.
Разве только вообще сказать, что та перемена, которая началась
в характере вечера Веры Павловны от возобновления знакомства с Кирсановым на Васильевском острове, совершенно развилась теперь, что теперь Кирсановы составляют центр уже довольно большого числа семейств, все молодых семейств, живущих так же ладно и счастливо, как они, и точно таких же по своим понятиям, как они, и что музыка и пенье,
опера и поэзия, всякие — гулянья и танцы наполняют все свободные вечера каждого из этих семейств, потому что каждый вечер
есть какое-нибудь сборище у того или другого семейства или какое-нибудь другое устройство вечера для разных желающих.
Между тем как очень спокойно могли бы вы все трое жить по-прежнему, как жили за год, или как-нибудь переместиться всем на одну квартиру, или иначе переместиться, или как бы там пришлось, только совершенно без всякого расстройства и по-прежнему
пить чай втроем, и по-прежнему ездить
в оперу втроем.
Деревенька эта недалеко от Муртенского озера, возле которого
был разбит и убит Карл Смелый, несчастная смерть и имя которого так ловко послужили австрийской ценсуре (а потом и петербургской) для замены имени Вильгельма Телля
в россиниевской
опере.
Но
в опере были такие таланты, как О.А.Петров и его сверстница по репертуару Глинки Д.М.Леонова, тогда уже не очень молодая, но еще с прекрасным голосом и выразительной игрой.
Остальные три труппы императорских театров стояли очень высоко,
были каждая
в своем роде образцовыми: итальянская
опера, балет и французский театр. Немецкий театр не имел и тогда особой привлекательности ни для светской, ни для"большой."публики; но все-таки стоял гораздо выше, чем десять и больше лет спустя.
Немцы играли
в Мариинском театре, переделанном из цирка, и немецкий спектакль оставил во мне смутную память. Тогда
в Мариинском театре давали и русские
оперы; но театр этот
был еще
в загоне у публики, и никто бы не мог предвидеть, что русские оперные представления заменят итальянцев и Мариинский театр сделается тем, чем
был Большой
в дни итальянцев, что он
будет всегда полон, что абонемент на русскую
оперу так войдет
в нравы высшего петербургского общества.
Водил он приятельство со своим товарищем по Парижской консерватории певцом Гассье, который незадолго перед тем пропел целый оперный сезон
в Москве, когда там
была еще императорская Итальянская
опера. Этот южанин, живший
в гражданском браке с красивой англичанкой, отличался большим добродушием и с юмором рассказывал мне о своих успехах
в Москве, передразнивая, как московские студенты из райка выкрикивали его имя с русским произношением.
По состоянию своих финансов я попадал на верхи. Но тогда, не так как нынче, всюду можно
было попасть гораздо легче, чем
в настоящее время, начиная с итальянской
оперы, самой дорогой и посещаемой. Попал я и
в балет, чуть ли не на бенефис, и
в галерее пятого яруса нашел и наших восточников-казанцев
в мундирчиках, очень франтоватых и подстриженных, совсем не отзывавших казанскими"занимательными".
В тогдашнем Петербурге вагнеризм еще не входил
в моду; но его приезд все-таки
был событием. И Рубинштейн относился к нему с большой критикой; но идеи Вагнера как создателя новой
оперы слишком далеко стояли от его вкусов и традиций. А"Кучка",
в сущности, ведь боролась также за два главных принципа вагнеровской
оперы; народный элемент и, главное, полное слияние поэтического слова с музыкальной передачей его.
И
в балетомана я не превратился: слишком разнообразны
были для меня после дерптской скудости зрелища, хотя, кроме императорской дирекции, никому тогда не дозволялось давать ни
опер, ни драм, ни комедий — ничего!
Давали балет"Армида", где впоследствии знаменитая Муравьева исполняла, еще воспитанницей, роль Амура, а балериной
была Фанни Черрито. Я успел побывать еще два раза у итальянцев, слушал"Ломбардов"и"Дон-Паскуале"с Лаблашем
в главной роли. Во всю мою жизнь я видел всего одну
оперу в современных костюмах, во фраках и, по-тогдашнему,
в пышных юбках и прическах с большими зачесами на ушах.
Опера была посредственная;
в балете хороши национальные танцы и, разумеется, мазурка, приводившая
в неистовый восторг Берга.
Эта красивая полунемка-полуполька
пела в московской
опере и полегоньку превращалась и
в актрису, сохранив навсегда польско-немецкий акцент.
Стасов оказывался толстовцем если не
в отрицании искусства, то
в отстаивании морального его значения и
в нападках на все, что ему
было не по душе
в западном искусстве,
в том числе и на
оперы Вагнера.
В театр я ездил и как простой слушатель и зритель, например
в итальянскую
оперу, и как рецензент; но мои сценические знакомства сократились, так как я ничего за этот период не ставил, и начальство стало на меня коситься с тех пор, как я сделался театральным рецензентом. Ф.А.Снеткова, исполнительница моей Верочки
в"Ребенке", вскоре вышла замуж, покинула сцену и переселилась
в Москву, где я всего один раз
был у нее
в гостях.
Это
было как раз то время, когда Тургенев, уйдя от усиленной работы русского бытописателя, отдавался забавам дилетантского сотрудничества с г-жой Виардо, сочинял для ее маленьких
опер французский текст и сам выступал на сцене. Но это происходило не
в те дни конца летнего сезона, когда я попал впервые
в Баден.
Тогда
была еще блистательная пора
оперы: Тамберлик, Кальцоляри, Лаблаш, Демерик, Бозио, Дебассини.
В этот спектакль зала показалась нам особенно парадной. И на верхах нас окружала публика, какую мы не привыкли видеть
в парадизе. Все смотрело так чопорно и корректно. Учащейся молодежи очень мало, потому и гораздо меньше крика и неистовых вызываний, чем
в настоящее время.
Итальянская
опера, стоявшая тогда во всем блеске, балет, французский и немецкий театр отвечали всем вкусам любителей драмы, музыки и хореографии. И мы, молодые писатели, посещали французов и немцев вовсе не из одной моды, а потому, что тогда и труппы, особенно французская,
были прекрасные, и парижские новинки делались все интереснее. Тогда
в самом расцвете своих талантов стояли Дюма-сын,
В. Сарду, Т. Баррьер. А немцы своим классическим репертуаром поддерживали вкус к Шиллеру, Гете и Шекспиру.
— Да нельзя, нельзя, дурачок! То-то вот и
есть! Ах, что делать! Ах, тошно мне! — заметалась она опять, захватив, однако, рукою плед. — Э-эх, кабы ты раньше четырьмя часами пришел, а теперь — восьмой, и она еще давеча к Пелищевым обедать отправилась, а потом с ними
в оперу.
— Господи, так
в оперу нельзя ли сбегать… да нет, нельзя! Так что ж теперь с стариком
будет? Ведь он, пожалуй, ночью помрет!
Но одну вещь, весьма ценимую юнкерами, он не только часто ставил
в четверговые программы, но иногда даже соглашался повторять ее. Это
была увертюра к недоконченной
опере Литольфа «Робеспьер». Кто знает, почему он давал ей такое предпочтение: из ненависти ли к великой французской революции, из почтения ли к личности Робеспьера или его просто волновала музыка Литольфа?
В первый же день своего прибытия, при разговоре об
опере «Юдифь», она спросила:
в самом ли деле
было такое происшествие или это фантазия? и с тех пор не уставала утешать серьезно начитанных гражданок самыми непостижимыми вопросами.
Памятник Деметти
в виде часовни, с ангелом наверху; когда-то
в С.
была проездом итальянская
опера, одна из певиц умерла, ее похоронили и поставили этот памятник.
В городе уже никто не помнил о ней, но лампадка над входом отражала лунный свет и, казалось, горела.
Софья Алексеевна просила позволения ходить за больной и дни целые проводила у ее кровати, и что-то высоко поэтическое
было в этой группе умирающей красоты с прекрасной старостью,
в этой увядающей женщине со впавшими щеками, с огромными блестящими глазами, с волосами, небрежно падающими на плечи, — когда она,
опирая свою голову на исхудалую руку, с полуотверстым ртом и со слезою на глазах внимала бесконечным рассказам старушки матери об ее сыне — об их Вольдемаре, который теперь так далеко от них…
— Говорят, хорошо очень идет «Аскольдова могила» [«Аскольдова могила» —
опера А.Н.Верстовского (1799—1862).], и Бантышев
в ней отлично
поет? — спросила она затем.
Француз находился при нем безотлучно — мальчик
был более всех расположен к нему. Он
в свободное время учил его гимнастике, что очень нравилось ребенку, рассказывал про Париж, про
оперу, про театр, про удовольствие жить
в свете; многого он не понимал из его рассказов, но темное понятие осталось
в его памяти, и когда ему
было восемнадцать лет, они стали ему понятны и много помогли
в его шалостях.
— Он именно остановился на той границе, которой требует музыка, потому что не ушел, как это бывает
в большей части
опер,
в небо, то
есть в бессмыслицу, и не представляет чересчур уж близкой нам действительности.
— Драма, представленная на сцене, — продолжал Павел, —
есть венец всех искусств;
в нее входят и эпос, и лира, и живопись, и пластика, а
в опере наконец и музыка —
в самых высших своих проявлениях.
Замечательный выдался денек. Побывав на обходе, я целый день ходил по своим апартаментам (квартира врачу
была отведена
в шесть комнат, и почему-то двухэтажная — три комнаты вверху, а кухня и три комнаты внизу), свистел из
опер, курил, барабанил
в окна… А за окнами творилось что-то, мною еще никогда не виданное. Неба не
было, земли тоже. Вертело и крутило белым и косо и криво, вдоль и поперек, словно черт зубным порошком баловался.
Бен-Иохаи
поет у него —
в пародии на «Уриэля Акосту»,
оперу Серова...
Я
был утром
в итальянской
опере, как вдруг, словно электрическая искра, всю публику пронизала весть: министерство Гизо пало.
Только после обеда и приходит он к нам; сел, долго говорил с бабушкой, расспрашивал, что она выезжает ли куда-нибудь,
есть ли знакомые — да вдруг и говорит: «А сегодня я
было ложу взял
в оперу; „Севильского цирюльника“ дают; знакомые ехать хотели, да потом отказались, у меня и остался билет на руках».
Когда какая-нибудь
была возможность, я шел
в оперу.
В то время
опера была для меня не просто эстетическим удовольствием и отдыхом. Это
была вторая жизнь, яркая и углубленная. Состав певцов Петербургской императорской
оперы был в то время исключительный: Мельников, Стравинский, Карякин, Прянишников, Славина, Мравина, Сионицкая;
в 1887, кажется, году прибавились Фигнер и Медея Мей, Яковлев, Тартаков.