Неточные совпадения
— Дьякон — Ипатьевский — Сердюков? Сын есть у него?
Помер? Ага. А
отец — тоже… интересуется? Редкий случай. Значит, вы все с народниками путаетесь?
Он был сыном уфимского скотопромышленника, учился в гимназии, при переходе в седьмой класс был арестован, сидел несколько месяцев в тюрьме,
отец его в это время
помер, Кумов прожил некоторое время в Уфе под надзором полиции, затем, вытесненный из дома мачехой, пошел бродить по России, побывал на Урале, на Кавказе, жил у духоборов, хотел переселиться с ними в Канаду, но на острове Крите заболел, и его возвратили в Одессу. С юга пешком добрался до Москвы и здесь осел, решив...
В пять минут Клим узнал, что Марина училась целый год на акушерских курсах, а теперь учится петь, что ее
отец, ботаник, был командирован на Канарские острова и там
помер и что есть очень смешная оперетка «Тайны Канарских островов», но, к сожалению, ее не ставят.
— А наконец 17… года сентября 6-го дня
отец его волею божиею
помер, а между тем он проситель генерал-аншеф Троекуров с 17… года почти с малолетства находился в военной службе и по большой части был в походах за границами, почему он и не мог иметь сведения, как о смерти
отца его, равно и об оставшемся после его имении.
Наконец
отец ее
помер, и она тем самым стала всем богомольным лицам в городе еще милее, как сирота.
Между прочим, она успела рассказать, что
отец ее сегодня, еще чем свет, побежал к «покойнику», как называл он генерала, узнать, не
помер ли он за ночь, и что слышно, говорят, наверно, скоро
помрет.
А так как ты совсем необразованный человек, то и стал бы деньги копить и сел бы, как
отец, в этом доме с своими скопцами; пожалуй бы, и сам в их веру под конец перешел, и уж так бы „ты свои деньги полюбил, что и не два миллиона, а, пожалуй бы, и десять скопил, да на мешках своих с голоду бы и
помер, потому у тебя во всем страсть, всё ты до страсти доводишь“.
— А вот
помру, так все поправитесь, — ядовито ответил Михей Зотыч, тряхнув головой. — Умнее
отца будете жить. А сейчас-то надо бы тебя, милый сынок, отправить в волость, да всыпать горячих штук полтораста, да прохладить потом в холодной недельки с две. Эй, Вахрушка!
— Ты это что придумал-то? Ведь я одна дочь у
отца, и все мне достанется. Зачем грешить прежде времени? Папаша уж старичок и, того гляди,
помрет. Одним словом, пустяки.
— Тогда умру. Как мама
померла, так и я
помру, — сказала Дунюшка — и так спокойно, так уверенно, как будто говорила, что вот посидит, посидит с
отцом да и побежит глядеть, как в огороде работницы гряды копают.
— Что туман нá поле, так сынку твоему помоленному, покрещенному счастье-талан на весь век его! Дай тебе Бог сынка воспоить, воскормить, на коня посадить! Кушай за здоровье сынка, свет родитель-батюшка, опростай горшочек до последней крошечки — жить бы сынку твоему на белом свете подольше, смолоду
отца с матерью радовать, на покон жизни поить-кормить, а
помрете когда — поминки творить!
Только что восемь годков ей свершилось, как оба они в коротком времени
померли:
отец, в весеннюю распутицу переезжая Волгу, в полынье утонул, мать после того недель через восемь
померла в одночасье…
— Матушка прошлой весной
померла, а
отец еще до нее
помер. Матушкину деревню за долги продали, а после
отца только ружье осталось. Ни кола у меня, ни двора. Вот и надумал я: пойду к родным, да и на людей посмотреть захотелось. И матушка, умирая, говорила: «Ступай, Федос, в Малиновец, к брату Василию Порфирьичу — он тебя не оставит».
— Несодеянные речи говоришь ты, Василий Борисыч, — молвила Манефа. — Отец-то Илия без малого двадцать лет
помер, да и
отцу Пафнутию больше десяти годов, как представился, — молвила Манефа.
Прошло года три, мать Аксиньи Захаровны
померла в одночасье, остались в дому
отец, старый вдовец, да сын, холостой молодец.
— А, нет, не говорите!.. Не говорите этого!.. — сказал
отец Родион. — В добром деле не должно раскаиваться… Нет, уж вы их привозите… Уж сделайте такое ваше одолжение!.. Параскевой, кажись, невесту-то звать. Старшая-то Анастасия была, да
померла у пса смердящего!..
Совсем одичала Марья Гавриловна, столько лет никого не видя, окроме скитских стариц, приезжавших в Москву за сборами. Других женщин никого не позволялось ей принимать.
Отец с матерью
померли, братнина семья далеко, а Масляников строго-настрого запретил жене с братом переписываться.
У нее в сундуках добра счету нет, а
помрет отец, половина всего именья ей достанется…
— Во имя
отца и сына и святаго духа… Учись, — сказал он. — Трудись, брат… Ежели
помру, поминай. Вот прими и от меня гривенничек…
— Я так думаю, что божья на это воля, — сказал
отец. — Не захочет господь, так и прорезать не стоит, — все равно
помрет. Где ж ему такому слабому перенесть операцию?
Софья Андреева (эта восемнадцатилетняя дворовая, то есть мать моя) была круглою сиротою уже несколько лет; покойный же
отец ее, чрезвычайно уважавший Макара Долгорукого и ему чем-то обязанный, тоже дворовый, шесть лет перед тем,
помирая, на одре смерти, говорят даже, за четверть часа до последнего издыхания, так что за нужду можно бы было принять и за бред, если бы он и без того не был неправоспособен, как крепостной, подозвав Макара Долгорукого, при всей дворне и при присутствовавшем священнике, завещал ему вслух и настоятельно, указывая на дочь: «Взрасти и возьми за себя».
Потом она стала сама мне рассказывать про себя: как ее
отец и мать жили в бедности, в нужде, и оба
померли; как ее взял было к себе в Багрово покойный мой и ее родной дедушка Степан Михайлович, как приехала Прасковья Ивановна и увезла ее к себе в Чурасово и как живет она у ней вместо приемыша уже шестнадцать лет.
— А такие права, что мы сапожники старинные, извечные. И
отцы, и деды наши исстари землю покинули, и никакого у них, кроме сапога, занятия не было. Стало быть, с голоду нам теперича, по-твоему,
помирать?
— Нет, я на этот счет с оглядкой живу. Ласкать ласкаю, а баловать — боже храни! Не видевши-то денег, она все лишний раз к
отцу с матерью забежит, а дай ей деньги в руки — только ты ее и видел. Э, эх! все мы, сударь, люди, все человеки! все денежку любим! Вот
помирать стану — всем распределю, ничего с собой не унесу. Да ты что об семье-то заговорил? или сам обзавестись хочешь?
Матушка у меня вскоре
померла, а
отец не то чтобы мне помочь, а еще у меня норовит, бывало, денег выманить.
Старуха
помрет со кручины,
Не жить и
отцу твоему,
Береза в лесу без вершины —
Хозяйка без мужа в дому.
Отец его был честный старый еврей, ремеслом лудильщик, и буквально
помирал с голоду, потому что лудильщиков в городе расплодилось множество, а лудить было нечего.
— Ишь, какой ныне стал! Правильно, — говоришь? Следовало? А забыл ты, кутья пшеничная, как
отец твой долгогривый из нас кровь сосал? Гражданин председатель, примай заявление: его
отец был дьякон! У него корова есть да свинья, его самого раскулачить надо! Мальчишка у него летось
помер, так панихиду по нем служил в церкви!
Спился
отец Виталий, дошёл до белой горячки и
помер.
Слышал от
отца Виталия, что барыню Воеводину в Воргород повезли, заболела насмерть турецкой болезнью, называется — Баязетова. От болезни этой глаза лопаются и
помирает человек, ничем она неизлечима.
Отец Виталий сказал — вот она, женская жадность, к чему ведёт».
— Хошь с
отцом твоим! — хвастливо отвечает Мишка и задорно кричит: — Эй, наши, скажите там родителю, что
помирал я, так кланялся ему…
На бегу люди догадывались о причине набата: одни говорили, что ограблена церковь, кто-то крикнул, что
отец Виталий
помер в одночасье, а старик Чапаков, отставной унтер, рассказывал, что Наполеонов внук снова собрал дванадесять язык, перешёл границы и Петербург окружает. Было страшно слушать эти крики людей, невидимых в густом месиве снега, и все слова звучали правдоподобно.
— И было ему тридцать шесть годов о ту пору, как
отец послал его в Питер с партией сала, и надумал он
отца обойти, прибыл в Питер-то да депеш
отцу и пошли: тятенька-де, цены на сало нет никакой! Получил старый-то Аржанов депеш, взял медный таз, вышел в прихожую горницу, встал на колени да, наклоня голову-то над тазом, — чирк себя ножиком по горлу, тут и
помер.
— Видите, братцы мои, как она по ряду всю нашу дюжину обирать зачала, — говорил он, — вот уже и Николай Афанасьевич
помер: теперь скоро и наша с
отцом Захарией придет очередь.
Отец у меня скоро
помер, остался я в дому полным хозяином, все у нас есть с Аннушкой, все спорится: живем да радуемся.
— Да ты слушай, умная голова, когда говорят… Ты не для того
отец, чтобы проклинать свою кровь. Сам виноват, что раньше замуж не выдавал. Вот Марью-то заморил в девках по своей гордости. Верно тебе говорю. Ты меня послушай, ежели своего ума не хватило. Проклясть-то не мудрено, а ведь ты
помрешь, а Феня останется. Ей-то еще жить да жить… Сам, говорю, виноват!.. Ну, что молчишь?..
— Ведь он мужик еще молодой. От меня уж какой работы ждать: нынче жива, а завтра
помру. Kàк ему без жены быть? Ведь он тебе не мужик будет. Обдумай ты нас как-нибудь,
отец ты наш.
Сколько прошло годов после ста лет — неизвестно, только стал премудрый пискарь
помирать. Лежит в норе и думает: «Слава Богу, я своею смертью
помираю, так же, как умерли мать и
отец». И вспомнились ему тут щучьи слова: «Вот кабы все так жили, как этот премудрый пискарь живет…» А ну-тка, в самом деле, что бы тогда было?
Васса. Такое уж ваше… счастье. А
помирали оттого, что родились слабые, а слабые родились потому, что
отец пил много и бил меня часто. Дядя Прохор знает это.
— Как пропал глаз? О, это было давно, еще мальчишкой был я тогда, но уже помогал
отцу. Он перебивал землю на винограднике, у нас трудная земля, просит большого ухода: много камня. Камень отскочил из-под кирки
отца и ударил меня в глаз; я не помню боли, но за обедом глаз выпал у меня — это было страшно, синьоры!.. Его вставили на место и приложили теплого хлеба, но глаз
помер!
— Эта встреча плохо отозвалась на судьбе Лукино, — его
отец и дядя были должниками Грассо. Бедняга Лукино похудел, сжал зубы, и глаза у него не те, что нравились девушкам. «Эх, — сказал он мне однажды, — плохо сделали мы с тобой. Слова ничего не стоят, когда говоришь их волку!» Я подумал: «Лукино может убить». Было жалко парня и его добрую семью. А я — одинокий, бедный человек. Тогда только что
померла моя мать.
Потапыч. Она, сударь, мне сродственница доводится, племянница. Ее
отец еще покойным барином был на волю отпущен; он в Москве при кондитерской должности находился. Как мать у нее
померла, ее барыня и взяли на воспитание и оченно любят. А потом у ней и
отец теперича
помер, значит сирота теперича выходит. Девушка хорошая.
Адольфу не было еще шести лет, — так начал Паткуль свое повествование, — а тебе осьми, когда
отцы ваши
померли, один вслед за другим, в течение нескольких месяцев.
Утраты последовали за утратами: жена моя хотя и родила еще сына, но в течение пяти лет
померли у нас два старшие; дворы, купленные на кровные деньги, полученные от князя Василья за наше детище, сгорели; в две жатвы собрали мы одну солому; скот падал; начались стрелецкие мятежи, и я едва не лишился тогда головы за преданность мою дому Нарышкиных; воспитатель и второй
отец моего сына пал в безвременье, и село Красное, назначенное воспитаннику, отдано Гордону [Гордон Патрик (1635–1699) — шотландец по происхождению, генерал русской армии, поддерживавший Петра I в борьбе против царевны Софьи.].
Жена моя — таков был уговор — поехала в Коломну к своей родственнице; на дороге, именно в Софьине, оплакав Владимира, которого в последний раз назвала своим, сдала его новому
отцу его; возвратись же домой, распустила слухи, что сын ее по дороге
помер.
— Ты думала,
помер отец, так на тебя и управы не будет? Мама, дескать, добрая, она пожалеет… Нет, милая, я тебя тоже сумею укротить, ты у меня будешь знать! Ты бегаешь, балуешься, а мама твоя с утра до вечера работает; придет домой, хочется отдохнуть, а нет: сиди, платье тебе чини. Вот порви еще раз, ей-богу, не стану зашивать! Ходи голая, пускай все смотрят. Что это, скажут, какая бесстыдница идет!..
—
Отцы вы мои! Отсохни у меня руки, пущай умру без покаяния, коли не он погубил парня-то! — отчаянно перебила старушка. — Спросите,
отцы родные, всяк знает его, какой он злодей такой! Покойник мой со двора согнал его, к порогу не велел подступаться — знамо, за недобрые дела!.. Как
помер, он, разбойник, того и ждал — опять к нам в дом вступил.
— Батюшка, — проговорил Аким прерывающимся голосом, — чую… ох… чую, смерть моя близко!.. Не дайте…
отцы…
помереть без покаяния!..
«Чай он, мой голубчик, — продолжала солдатка, — там либо с голоду
помер, либо вышел да попался в руки душегубам… а ты, нечесанная голова, и не подумал об этом!.. да знаешь ли, что за это тебя черти на том свете живого зажарят… вот родила я какого негодяя, на свою голову… уж кабы знала, не видать бы твоему
отцу от меня ни к…..а!» — и снова тяжкие кулаки ее застучали о спину и зубы несчастного, который, прижавшись к печи, закрывал голову руками и только по временам испускал стоны почти нечеловеческие.
— Не понимаю твоей привычки портить хорошее настроение! Ведь ты знаешь: я не могу жениться, пока
отец не
помер…