Неточные совпадения
Она остановилась, положила ему
руку на плечо, долго глядела на него и вдруг,
отбросив зонтик в сторону, быстро и жарко обвила его шею
руками, поцеловала, потом вся вспыхнула, прижала лицо к его груди и прибавила тихо...
Но глубоко и тяжело завален клад дрянью, наносным сором. Кто-то будто украл и закопал в собственной его душе принесенные ему в дар миром и жизнью сокровища. Что-то помешало ему ринуться на поприще жизни и лететь по нему на всех парусах ума и воли. Какой-то тайный враг наложил на него тяжелую
руку в начале пути и далеко
отбросил от прямого человеческого назначения…
Криво улыбаясь, он часто встряхивал головой, рыжие волосы, осыпая щеки, путались с волосами бороды, обеими
руками он терпеливо
отбрасывал их за уши.
Он
отбрасывал их от себя, мял, разрывал
руками, люди лопались в его
руках, как мыльные пузыри; на секунду Самгин видел себя победителем, а в следующую — двойники его бесчисленно увеличивались, снова окружали его и гнали по пространству, лишенному теней, к дымчатому небу; оно опиралось на землю плотной, темно-синей массой облаков, а в центре их пылало другое солнце, без лучей, огромное, неправильной, сплющенной формы, похожее на жерло печи, — на этом солнце прыгали черненькие шарики.
Старик ловил ее
руку,
отбрасывал в сторону и говорил...
Пропев панихиду, пошли дальше, быстрее. Идти было неудобно. Ветки можжевельника цеплялись за подол платья матери, она дергала ногами,
отбрасывая их, и дважды больно ушибла ногу Клима. На кладбище соборный протоиерей Нифонт Славороссов, большой, с седыми космами до плеч и львиным лицом, картинно указывая одной
рукой на холодный цинковый гроб, а другую взвесив над ним, говорил потрясающим голосом...
Макаров стоял, сдвинув ноги, и это очень подчеркивало клинообразность его фигуры. Он встряхивал головою, двуцветные волосы падали на лоб и щеки ему, резким жестом
руки он
отбрасывал их, лицо его стало еще красивее и как-то острей.
Марина вышла не очень эффектно: сначала на стене, за стулом, мелькнула ее
рука,
отбрасывая черный занавес, потом явилась вся фигура, но — боком; прическа ее зацепилась за что-то, и она так резко дернула
рукою материю, что сорвала ее, открыв угол двери. Затем, шагнув вперед, она поклонилась, сказав...
— Где там? Скажи, долго ли ты у меня пробудешь, не можешь уйти? — почти в отчаянии воскликнул Иван. Он оставил ходить, сел на диван, опять облокотился на стол и стиснул обеими
руками голову. Он сорвал с себя мокрое полотенце и с досадой
отбросил его: очевидно, не помогало.
В
руках Мити был медный пестик, и он машинально
отбросил его в траву.
—
Отбросьте это душевное настроение!.. Это, повторяю вам еще раз, аскетический эгоизм… равнодушие Пилата, умывшего себе
руки! — почти кричал Сверстов, не слыхавший даже, что в губернии происходит сенаторская ревизия, и знавший только, что Крапчик — масон: из длинного же письма того он понял одно, что речь шла о чиновничьих плутнях, и этого было довольно.
И кость отпала. В
руках у Демьяна Лукича осталось то, что было девичьей ногой. Лохмы мяса, кости! Все это
отбросили в сторону, и на столе оказалась девушка, как будто укороченная на треть, с оттянутой в сторону культей. «Еще, еще немножко… не умирай, — вдохновенно думал я, — потерпи до палаты, дай мне выскочить благополучно из этого ужасного случая моей жизни».
Ее толкнули в грудь, она покачнулась и села на лавку. Над головами людей мелькали
руки жандармов, они хватали за воротники и плечи, отшвыривали в сторону тела, срывали шапки, далеко
отбрасывая их. Все почернело, закачалось в глазах матери, но, превозмогая свою усталость, она еще кричала остатками голоса...
Офицер быстро хватал книги тонкими пальцами белой
руки, перелистывал их, встряхивал и ловким движением кисти
отбрасывал в сторону. Порою книга мягко шлепалась на пол. Все молчали, было слышно тяжелое сопение вспотевших жандармов, звякали шпоры, иногда раздавался негромкий вопрос...
Неужели и впрямь не прошли они
рука в
руку столько годов своей жизни — одни, вдвоем,
отбросив весь мир и соединив каждый свой мир, свою жизнь с жизнью друга?
Я поспешил ее обнадежить. Она замолчала, взяла было своими горячими пальчиками мою
руку, но тотчас же
отбросила ее, как будто опомнившись. «Не может быть, чтоб она в самом деле чувствовала ко мне такое отвращение, — подумал я. — Это ее манера, или… или просто бедняжка видела столько горя, что уж не доверяет никому на свете».
Старик уже
отбросил все мечты о высоком: «С первого шага видно, что далеко кулику до Петрова дня; так себе, просто рассказец; зато сердце захватывает, — говорил он, — зато становится понятно и памятно, что кругом происходит; зато познается, что самый забитый, последний человек есть тоже человек и называется брат мой!» Наташа слушала, плакала и под столом, украдкой, крепко пожимала мою
руку.
Ванскок стояла посреди комнаты на том самом месте, где ее обнял Горданов; маленькая, коренастая фигура Помадной банки так прикипела к полу всем своим дном, лицо ее было покрыто яркою краской негодования, вывороченные губы широко раскрылись, глаза пылали гневом и искри лись, а
руки, вытянувшись судорожно, замерли в том напряжении, которым она
отбросила от себя Павла Николаевича.
Но Глафира быстрым движением
отбросила от себя обвившие ее
руки Горданова и, погрозив ему с улыбкой пальцем, подавила пуговку электрического звонка и сама отошла и стала против зеркала.
Они поехали. Одним сильным взмахом
руки Марья Николаевна
отбросила назад свои волосы. Посмотрела потом на свои перчатки — и сняла их.
В кабинете профессора, где тускло горела одна лампа,
отбрасывая пучок на стол, Персиков сидел, положив голову на
руки, и молчал.
И хотя он это все говорил по-итальянски, своим сладким и певучим генуэзским акцентом, но и без перевода смысл стихов был ясен, благодаря его необыкновенно выразительным жестам: с таким видом внезапной боли он отдергивал
руку, обожженную воображаемым огнем, — и с такой гримасой брезгливого отвращения он
отбрасывал от себя холодный уголь.
— Ой, нет! — вздрогнув и
отбрасывая его
руку, воскликнула девушка. — Что вы?
Выхватит один бланк,
отбросит, потом опять схватит и насадит на медный крючок, висевший на стене за его спиной, начнет снова швырять и выдувать воздух носом, а левой
рукой ерошит себе редкие волосы около лысины.
Рудин откинул назад свои седые и уже жидкие волосы тем самым движением
руки, каким он некогда
отбрасывал свои темные и густые кудри.
Худое и до невероятности истомленное лицо раскраснелось от слез как-то неестественно, чахоточно; она
отбросила волосы за ухо и склонила на
руку, опертую на стол, свою голову.
Развяжите человеку
руки, дайте ему свободу высказать всю свою мысль — и перед вами уже встанет не совсем тот человек, которого вы знали в обыденной жизни, а несколько иной, в котором отсутствие стеснений, налагаемых лицемерием и другими жизненными условностями, с необычайною яркостью вызовет наружу свойства, остававшиеся дотоле незамеченными, и, напротив,
отбросит на задний план то, что на поверхностный взгляд составляло главное определение человека.
Рассказчик усмехнулся, протянув
руку к бутылке, — она была пуста. Он небрежно
отбросил ее на камни, где валялись молотки, кирки и темной змеей вытянулся кусок бикфордова шнура.
Он стал на ноги и посмотрел ей в очи: рассвет загорался, и блестели золотые главы вдали киевских церквей. Перед ним лежала красавица, с растрепанною роскошною косою, с длинными, как стрелы, ресницами. Бесчувственно
отбросила она на обе стороны белые нагие
руки и стонала, возведя кверху очи, полные слез.
Даша молча замарала все начерченное ее пером,
отбросила с недовольной гримаской рукопись, встала, надела на себя широкополую соломенную шляпу и, подавая
руку Долинскому, несколько сурово сказала...
Вдруг кто-то дотронулся до его плеча. Сабиров вскочил и сделал шаг к проруби, но две сильные
руки схватили его поперек тела и
отбросили снова на ледяной выступ.
В эту минуту чья-то сильная
рука схватила его за шиворот и
отбросила в сторону. Между ним и его жертвой встала высокая женщина. Все это произошло так скоро, что Семен Семенович не успел опомниться и помутившимся взглядом смотрел на бледную женщину. Он вспомнил описания привидения и трусливый и суеверный, как все негодяи, задрожал.
Теркин не потерялся. Он схватил обе
руки Перновского и
отбросил его на какой-то тюк.
Отбрасывая поспешно эту вторую, он нащупал узел петли, быстро сдвигавшейся около кисти его
руки.
И тут совершилось то мятежное и великое, чего с таким ужасом, так загадочно ожидали все. О. Василий
отбросил звякнувшую дверцу и через толпу, разрезая пестроту ее одежд своим черным торжественным одеянием, направился к черному, молчаливо ждущему гробу. Остановился, поднял повелительно правую
руку и торопливо сказал разлагающемуся телу...
И тогда с диким ревом он бежит к дверям. Но не находит их и мечется, и бьется о стены, об острые каменные углы — и ревет. С внезапно открывшеюся дверью он падает на пол, радостно вскакивает, и — чьи-то дрожащие, цепкие
руки обнимают его и держат. Он барахтается и визжит, освободив
руку, с железною силою бьет по голове пытавшегося удержать его псаломщика и,
отбросив ногою тело, выскакивает наружу.
— А… кто он? — спросил Полканов, не чувствуя неловкости вопроса, и, сорвав попавшуюся под
руку ветку, далеко
отбросил её от себя.
Он вскочил на паперть, широко размахнул
руками,
отбрасывая людей в стороны, обернулся к площади и закричал во всю грудь...
Вероятно, от скуки он однажды обратил внимание на дядину горничную Харитину, высокую, сильную девушку, тихую и серьезную, с большими синими, постоянно немного грустными глазами. Как-то вечером, встретившись с Харитиной в сенях, Авилов обнял ее. Девушка молча
отбросила его
руки от своей груди и так же молча ушла. Офицер смутился и, озираясь, на цыпочках, с красным лицом и бьющимся сердцем прошел в свою комнату.
Рука у него просто как молонья летает, и дым от поярка уже столбом валит, а Севастьян знай печет: одной
рукой поярочек помалу поворачивает, а другою — утюгом действует, и все раз от разу неспешнее да сильнее налегает, и вдруг
отбросил и утюг и поярок и поднял к свету икону, а печати как не бывало: крепкая строгановская олифа выдержала, и сургуч весь свелся, только чуть как будто красноогненная роса осталась на лике, но зато светлобожественный лик весь виден…
Еще с вечера Федор объявил, что ему было душно в хате, и отворил оконце; когда же ложился в постелю, то, запустив
руку под изголовье, выхватил узелок и выбросил его на двор с такою же быстротою, с какою обыкновенно
отбрасывал он горящий уголь, когда доставал его из печи, чтоб закурить трубку.
Гаврила Романыч сидел на огромном диване, в котором находилось множество ящиков; перед ним на столе лежали бумаги, в
руках у него была аспидная доска и грифель, привязанный ниткой к рамке доски; он быстро
отбросил ее на диван, встал с живостью, протянул мне
руку и сказал: «Добро пожаловать, я давно вас жду.