Неточные совпадения
«Видно, не дано этого блага во всей его полноте, — думал он, — или те сердца, которые озарены светом такой любви, застенчивы: они робеют и прячутся, не стараясь оспаривать умников; может быть, жалеют их, прощают им во имя своего счастья, что те топчут в грязь цветок, за неимением почвы, где бы он мог глубоко пустить корни и вырасти в такое
дерево, которое бы
осенило всю жизнь».
И идут они, люди сказывают, до самых теплых морей, где живет птица Гамаюн сладкогласная, и с
дерев лист ни зимой не сыплется, ни
осенью, и яблоки растут золотые на серебряных ветках, и живет всяк человек в довольстве и справедливости…
Это был человек среднего роста, одетый в широкие, длинные одежды той неуловимой окраски, какую принимают листья
деревьев поздней
осенью, когда они уже испытали ожог мороза.
Петербург встретил его не очень ласково, в мутноватом небе нерешительно сияло белесое солнце, капризно и сердито порывами дул свежий ветер с моря, накануне или ночью выпал обильный дождь, по сырым улицам спешно шагали жители, одетые тепло, как
осенью, от мостовой исходил запах гниющего
дерева, дома были величественно скучны.
Раскрашенный в цвета
осени, сад был тоже наполнен красноватой духотой; уже несколько дней жара угрожала дождями, но ветер разгонял облака и, срывая желтый лист с
деревьев, сеял на город пыль.
Наконец достигнул он маленькой лощины, со всех сторон окруженной лесом; ручеек извивался молча около
деревьев, полуобнаженных
осенью.
К
осени мужик порадовался на свои лозины: шесть штук принялись. На другую весну овцы обгрызли четыре лозины, и две только остались. На другую весну и эти обгрызли овцы. Одна совсем пропала, а другая справилась, стала окореняться и разрослась
деревом. Но веснам пчелы гудьмя гудели на лозине. В роевщину часто на лозину сажались рои, и мужики огребали их. Бабы и мужики часто завтракали и спали под лозиной; а ребята лазили на нее и выламывали из нее прутья.
Но еще не успели козаки сесть на коней и зарядить мушкеты, а уже ляхи, будто упавший
осенью с
дерева на землю лист, усеяли собою гору.
Но в этой тишине отсутствовала беспечность. Как на природу внешнюю, так и на людей легла будто
осень. Все были задумчивы, сосредоточенны, молчаливы, от всех отдавало холодом, слетели и с людей, как листья с
деревьев, улыбки, смех, радости. Мучительные скорби миновали, но колорит и тоны прежней жизни изменились.
Свернули направо. Мчимся по Цветному бульвару, перегнали два трамвая. Бульвар еще свеж,
деревья зеленые, с золотыми бликами
осени.
Солнце только что успело скрыться за горизонтом, и в то время, когда лучи его золотили верхушки гор, в долинах появились сумеречные тени. На фоне бледного неба резко выделялись вершины
деревьев с пожелтевшими листьями. Среди птиц, насекомых, в сухой траве — словом, всюду, даже в воздухе, чувствовалось приближение
осени.
Приближалась
осень. Листва на
деревьях уже стала опадать на землю. Днем она шуршит под ногами, а вечером от росы опять становится мягкой. Это позволяет охотнику подойти к зверю очень близко.
До вечера еще было много времени, и потому мы с Дерсу взяли свои винтовки и пошли на разведки.
Осенью, во время ненастья, лес имеет особенно унылый вид. Голые стволы
деревьев, окутанные холодным туманом, пожелтевшая трава, опавшая на землю листва и дряблые потемневшие папоротники указывали, что наступили уже сумерки года. Приближалась зима.
Близилась
осень. В поле шла жатва, листья на
деревьях желтели. Вместе с тем наша Маруся начала прихварывать.
Оттого, что
осенью и зимою
дерево насытится водой, как губка, и его разопрет, а летом вода выйдет паром, и оно съежится.
И как только мы очутились одни, окруженные
деревьями и полями, — мы широко вздохнули и опять светло взглянули на жизнь. Мы жили в деревне до поздней
осени. Изредка приезжали гости из Москвы, Кетчер гостил с месяц, все друзья явились к 26 августа; потом опять тишина, тишина и лес, и поля — и никого, кроме нас.
Приближалась зима. Голые скелеты
деревьев имели безжизненный вид. Красивая летняя листва их, теперь пожелтевшая и побуревшая, в виде мусора валялась на земле. Куда девались те красочно-разнообразные тона, которыми ранней
осенью так богата растительность в Уссурийском крае?
У меня были старые тутовые
деревья в саду. Еще дедушка мой посадил их. Мне дали
осенью золотник семян шелковичных червей и присоветовали выводить червей и делать шелк. Семена эти темно-серые и такие маленькие, что в моем золотнике я сосчитал их 5835. Они меньше самой маленькой булавочной головки. Они совсем мертвые: только когда раздавишь, так они щелкнут.
С высокого берега смотрели вниз чахлые, больные
деревья; здесь на открытом месте каждое из них в одиночку ведет жестокую борьбу с морозами и холодными ветрами, и каждому приходится
осенью и зимой, в длинные страшные ночи, качаться неугомонно из стороны в сторону, гнуться до земли, жалобно скрипеть, — и никто не слышит этих жалоб.
На другой день Великой пречистой третьему Спасу празднуют. Праздник тоже честно́й, хоть и поменьше Успеньева дня. По местам тот праздник кануном
осени зовут; на него, говорят, ласточкам третий, последний отлет на зимовку за теплое море; на тот день, говорят, врач Демид на
деревьях ли́ству желтит. Сборщикам и сборщицам третий Спас кстати; знают издавна они, что по праздникам благодетели бывают добрей, подают щедрее.
Как-то днем он долго гулял с Веркой по Княжескому саду. Уже сильно опустошенный
осенью, этот чудесный старинный парк блистал и переливался пышными тонами расцветившейся листвы: багряным, пурпуровым, лимонным, оранжевым и густым вишневым цветом старого устоявшегося вина, и казалось, что холодный воздух благоухал, как драгоценное вино. И все-таки тонкий отпечаток, нежный аромат смерти веял от кустов, от травы, от
деревьев.
Деревья еще стояли зелеными, но в запахе воздуха, листьев и травы уже слегка чувствовался, точно издали, нежный, меланхолический и в то же время очаровательный запах приближающейся
осени.
Пришла
осень. Желтые листья падали с
деревьев и усеяли берега; зелень полиняла; река приняла свинцовый цвет; небо было постоянно серо; дул холодный ветер с мелким дождем. Берега реки опустели: не слышно было ни веселых песен, ни смеху, ни звонких голосов по берегам; лодки и барки перестали сновать взад и вперед. Ни одно насекомое не прожужжит в траве, ни одна птичка не защебечет на
дереве; только галки и вороны криком наводили уныние на душу; и рыба перестала клевать.
— В таком случае, mesdames, — сказал между тем Углаков, садясь с серьезнейшей миной перед дамами и облокачиваясь на черного
дерева столик, — рассудите вы, бога ради, меня с великим князем: иду я прошлой
осенью по Невскому в калошах, и иду нарочно в тот именно час, когда знаю, что великого князя непременно встречу…
На Татьяну Борисовну, как выражались дворовые села Грузина, «находило» — она то убегала в лес даже в суровую
осень и пропадала там по целым дням, пока, по распоряжению графа, посланные его не находили ее сидящей под
деревом в каком-то оцепенении и не доставляли домой, то забиралась в собор и по целым суткам молилась до изнеможения, и тут уже никакие посланные не в состоянии были вернуть ее в дом, пока она не падала без чувств и ее не выносили из церкви на руках, то вдруг, выпросив у графа бутылку вина, пила и поила вином дворовых девушек, заставляла их петь песни и водить хороводы, сама принимала участие в этих забавах, вдруг задумывалась в самом их разгаре, а затем начинала неистово хохотать и хохотала до истерического припадка.
Осень 1814 года, во время которой происходили описываемые нами события, была поздняя, но сухая и ясная. Была уже половина октября, а
деревья еще не обнажались от покрасневшей листвы. Днем в воздухе чувствовалась даже теплота, только к ночи температура резко понижалась, а на заре были холодные утренники.
„Была глубокая
осень. Моросил мелкий дождь пополам со снегом; ветер низко гнал серые клочковатые тучи. Угрюмо смотрели
деревья на пальму. И пальма поняла, что для нее все было кончено. Она застывала“. („Attalea princeps“ Гаршина.)
Я никогда не замечал в Оренбургской губернии осеннего тетеревиного токованья, но около Москвы каждую
осень токуют косачи, то есть бормочут, сидя на
деревьях в одиночку, и брови их выступают и краснеют, как весной.
Все остальные породы
дерев, теряющие свои листья
осенью и возобновляющие их весною, как-то: дуб, вяз, осокорь, липа, береза, осина, ольха и другие, называются черным лесом, или чернолесьем. К нему принадлежат ягодные
деревья: черемуха и рябина, которые достигают иногда значительной вышины и толщины. К чернолесью же надобно причислить все породы кустов, которые также теряют зимой свои листья: калину, орешник, жимолость, волчье лыко, шиповник, чернотал, обыкновенный тальник и проч.
Все породы
дерев смолистых, как-то: сосна, ель, пихта и проч., называются красным лесом, или краснолесьем. Отличительное их качество состоит в том, что вместо листьев они имеют иглы, которых зимою не теряют, а переменяют их исподволь, постепенно, весною и в начале лета;
осенью же они становятся полнее, свежее и зеленее, следовательно встречают зиму во всей красе и силе. Лес, состоящий исключительно из одних сосен, называется бором.
Как не подумать, что коростели забиваются
осенью в какие-нибудь лесные трущобы и проводят зиму в состоянии оцепенения, как, например, коршуны, которых находят в дуплах замерзшими, жесткими, как
дерево, и которые, оттаяв в тепле, оживают, что я видал сам.
Вывод дроздят бывает довольно рано, в первой половине июня, но они долго остаются в гнезде и на сучьях выводного
дерева, пока не начнут летать, как старые; потом некоторое время держатся весьма скрытно в частых и мелких лесных поростях; потом начинают небольшими станичками летать на ягоды, а потом уже к
осени сваливаются в большие станицы.
Не замечаемая никем, трепетнолистная осина бывает красива и заметна только
осенью: золотом и багрянцем покрываются ее рано увядающие листья, и, ярко отличаясь от зелени других
дерев, придает она много прелести и разнообразия лесу во время осеннего листопада.
— А мы — пока знаем, что нет последнего числа. Может быть, забудем. Нет: даже наверное — забудем, когда состаримся — как неминуемо старится все. И тогда мы — тоже неизбежно вниз — как
осенью листья с
дерева — как послезавтра вы… Нет, нет, милый, — не ты. Ты же — с нами, ты — с нами!
Все это богатство принадлежало графу Шувалову и охранялось плохо; кунавинское мещанство смотрело на него как на свое, собирало валежник, рубило сухостой, не брезгуя при случае и живым
деревом. По
осени, запасая дрова на зиму, в лес снаряжались десятки людей с топорами и веревками за поясом.
Осенью, когда берега Камы порыжели,
деревья озолотились, а косые лучи солнца стали белеть, — Яков неожиданно ушел с парохода. Еще накануне этого он говорил мне...
Везде, куда ее доносило, она была утешительницей упавших духом от страха коровьей смерти баб; она
осеняла особенною серьезностию пасмурные лица унывших мужиков и воодушевляла нетерпеливою радостью обоего пола подростков, которых молодая кровь скучала в дымных хатах и чуяла раздольный вечер огничанья в лесу, где должно собираться премного всякого народа, и где при всех изъявится чудо: из холодного
дерева закурится и полохнет пламенем сокрытый живой огонь.
Теперь,
осенью, разумеется, не то: суровые ветры оборвали и разнесли по полям и оврагам убранство
деревьев, но и белое рубище, в которое облекла их приближающаяся зима, на каждого пало по-своему: снеговая пыль, едва кое-где мелкими точками севшая по гладким ветвям лип и отрогам дубов, сверкает серебряною пронизью по сплетению ивы; кучами лежит она на грушах и яблонях, и длинною вожжей повисла вдоль густых, тонких прутьев плакучей березы.
Потом строевые
деревья из лесу продавали потихоньку от начальства, потом
осенью этой из дома продали двери да рамы — разорили все и уехали, а куда, и сами не знаем.
Был один из тех приятных прохладных дней, которыми отличается
осень в Зауссурийском крае. Светлое, но не жаркое солнце, ясное голубое небо, полупрозрачная синеватая мгла в горах, запах моря и паутины, затканной по буро-желтой траве, — все говорило за то, что уже кончилось лето и приближаются холода, от которых должна будет замерзнуть вода в реках и закоченеть
деревья.
Как-то незаметно прошло лето, и
осень властно вступила в свои права. Вся растительность поблекла, и земля покрылась опавшей с
деревьев листвой.
Осень, победившая лето, теперь сама неохотно уступала место зиме.
Жёлтая, опухшая рожа смотрела с печи на Илью, голос Перфишки скрипел, как надломленный сучок
осенью на
дереве.
Донской монастырь, находящийся у Калужской заставы, при первом к нему приближении, когда сквозь ветви
дерев видишь только белеющие башни и блестящие главы куполов, поражает своею красотою. Столетние
деревья осеняют ограду и храм и составляют в окрестности небольшую рощу. Сколько исторических воспоминаний пробуждает в сердце истинно русского человека эта святая обитель.
Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно; тот самый дух, который в
дереве велит ему расти к солнцу, в цветке велит ему бросить семя к
осени и в нас велит нам бессознательно жаться друг к другу».
Осень в тот год стояла действительно чудная, в воздухе была прохладная свежесть,
деревья почти не пожелтели.
За окном крупными хлопьями валил снег… Сад оголился…
Деревья гнулись от ветра, распластав свои сухие мертвые сучья-руки. Жалобно каркая, с распластанными крыльями носились голодные вороны. Сумерки скрывали всю неприглядную картину глубокой
осени. А в зале горели лампы, со стен приветливо улыбались знакомые портреты благодетелей.
Большая, узкая, длинная, похожая на светлый коридор комната, находившаяся в нижнем этаже коричневого здания, выходила своими окнами в сад.
Деревья, еще не обездоленные безжалостной рукой
осени, стояли в их осеннем желтом и красном уборе, за окнами комнаты. Серое небо глядело в столовую.
Кроткие лики святых, кажется ему, укоризненно смотрят на него из красного
дерева киота, стоящего в углу на угольнике, освещенные неугасимой лампадой. Он прячется от их взглядов, он старается не глядеть на них и не в силах сотворить утренней молитвы и
осенить себя крестным знамением.
Наконец лес начинал редеть, сквозь забор темных
дерев начинало проглядывать голубое небо, и вдруг открывалась круглая луговина, обведенная лесом как волшебным очерком, блистающая светлою зеленью и пестрыми высокими цветами, как островок среди угрюмого моря, — на ней во время
осени всегда являлся высокий стог сена, воздвигнутый трудолюбием какого-нибудь бедного мужика; грозно-молчаливо смотрели на нее друг из-за друга ели и березы, будто завидуя ее свежести, будто намереваясь толпой подвинуться вперед и злобно растоптать ее бархатную мураву.
Осень успела уже порядочно общипать листья с
дерев, да и те, которые держались еще на ветках своими больными стеблями, уступали слабой струе ветерка и, кружась, падали на землю.