Неточные совпадения
Когда проносился мимо его богач
на пролетных красивых дрожках,
на рысаках в богатой упряжи, он как вкопанный останавливался
на месте и потом, очнувшись, как после долгого сна, говорил: «А ведь был конторщик,
волосы носил в кружок!» И все, что
ни отзывалось богатством и довольством, производило
на него впечатление, непостижимое им самим.
Лица у них были полные и круглые,
на иных даже были бородавки, кое-кто был и рябоват,
волос они
на голове не носили
ни хохлами,
ни буклями,
ни на манер «черт меня побери», как говорят французы, —
волосы у них были или низко подстрижены, или прилизаны, а черты лица больше закругленные и крепкие.
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл
волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну как подумают, что я выбрился для… да непременно же подумают! Да
ни за что же
на свете!
И погиб козак! Пропал для всего козацкого рыцарства! Не видать ему больше
ни Запорожья,
ни отцовских хуторов своих,
ни церкви Божьей! Украйне не видать тоже храбрейшего из своих детей, взявшихся защищать ее. Вырвет старый Тарас седой клок
волос из своей чуприны и проклянет и день и час, в который породил
на позор себе такого сына.
Бросила прочь она от себя платок, отдернула налезавшие
на очи длинные
волосы косы своей и вся разлилася в жалостных речах, выговаривая их тихим-тихим голосом, подобно когда ветер, поднявшись прекрасным вечером, пробежит вдруг по густой чаще приводного тростника: зашелестят, зазвучат и понесутся вдруг унывно-тонкие звуки, и ловит их с непонятной грустью остановившийся путник, не чуя
ни погасающего вечера,
ни несущихся веселых песен народа, бредущего от полевых работ и жнив,
ни отдаленного тарахтенья где-то проезжающей телеги.
Явился низенький человек, с умеренным брюшком, с белым лицом, румяными щеками и лысиной, которую с затылка, как бахрома, окружали черные густые
волосы. Лысина была кругла, чиста и так лоснилась, как будто была выточена из слоновой кости. Лицо гостя отличалось заботливо-внимательным ко всему,
на что он
ни глядел, выражением, сдержанностью во взгляде, умеренностью в улыбке и скромно-официальным приличием.
Но дни шли за днями, годы сменялись годами, пушок обратился в жесткую бороду, лучи глаз сменились двумя тусклыми точками, талия округлилась,
волосы стали немилосердно лезть, стукнуло тридцать лет, а он
ни на шаг не подвинулся
ни на каком поприще и все еще стоял у порога своей арены, там же, где был десять лет назад.
Вот причина, по которой Штольц не мог уловить у ней
на лице и в словах никакого знака,
ни положительного равнодушия,
ни мимолетной молнии, даже искры чувства, которое хоть бы
на волос выходило за границы теплой, сердечной, но обыкновенной дружбы.
— Напрасно ж она стыдится. Во-первых, тебе известен мой образ мыслей (Аркадию очень было приятно произнести эти слова), а во-вторых — захочу ли я хоть
на волос стеснять твою жизнь, твои привычки? Притом, я уверен, ты не мог сделать дурной выбор; если ты позволил ей жить с тобой под одною кровлей, стало быть она это заслуживает: во всяком случае, сын отцу не судья, и в особенности я, и в особенности такому отцу, который, как ты, никогда и
ни в чем не стеснял моей свободы.
Аркадий ощущал
на сердце некоторую робость, когда при первых звуках мазурки он усаживался возле своей дамы и, готовясь вступить в разговор, только проводил рукой по
волосам и не находил
ни единого слова.
Голова совершенно высохшая, одноцветная, бронзовая —
ни дать
ни взять икона старинного письма; нос узкий, как лезвие ножа; губ почти не видать, только зубы белеют и глаза, да из-под платка выбиваются
на лоб жидкие пряди желтых
волос.
После двух месяцев похода по этапу происшедшая в ней перемена проявилась и в ее наружности. Она похудела, загорела, как будто постарела;
на висках и около рта обозначились морщинки,
волосы она не распускала
на лоб, а повязывала голову платком, и
ни в одежде,
ни в прическе,
ни в обращеньи не было уже прежних признаков кокетства. И эта происшедшая и происходившая в ней перемена не переставая вызывала в Нехлюдове особенно радостное чувство.
Полоумную Феклушку нарисовал в пещере, очень удачно осветив одно лицо и разбросанные
волосы, корпус же скрывался во мраке:
ни терпенья,
ни уменья не хватило у него доделывать руки, ноги и корпус. И как целое утро высидеть, когда солнце так весело и щедро льет лучи
на луг и реку…
Перед вечером первый раз появилась мошка. Местные старожилы называют ее гнусом. Уссурийская мошка — истинный бич тайги. После ее укуса сразу открывается кровоточивая ранка. Она ужасно зудит, и, чем больше расчесывать ее, тем зуд становится сильнее. Когда мошки много,
ни на минуту нельзя снять сетку с лица. Мошка слепит глаза, забивается в
волосы, уши, забивается в рукава и нестерпимо кусает шею. Лицо опухает, как при рожистом воспалении.
Как
ни прекрасна была эта ночь, как
ни величественны были явления светящихся насекомых и падающего метеора, но долго оставаться
на улице было нельзя. Мошкара облепила мне шею, руки, лицо и набилась в
волосы. Я вернулся в фанзу и лег
на кан. Усталость взяла свое, и я заснул.
В редкие трезвые минуты жизни он быстро проходил по улицам, потупясь и
ни на кого не глядя, как бы подавленный стыдом собственного существования; ходил он оборванный, грязный, обросший длинными, нечесаными
волосами, выделяясь сразу из толпы и привлекая всеобщее внимание; но сам он как будто не замечал никого и ничего не слышал.
День был жаркий. Преосвященный Парфений принял меня в саду. Он сидел под большой тенистой липой, сняв клобук и распустив свои седые
волосы. Перед ним стоял без шляпы,
на самом солнце, статный плешивый протопоп и читал вслух какую-то бумагу; лицо его было багрово, и крупные капли пота выступали
на лбу, он щурился от ослепительной белизны бумаги, освещенной солнцем, — и
ни он не смел подвинуться,
ни архиерей ему не говорил, чтоб он отошел.
Когда молодые, с конфетами
на подносе, приходят к папа благодарить его и Маша, в чепчике с голубыми лентами, тоже за что-то благодарит всех нас, целуя каждого в плечико, я чувствую только запах розовой помады от ее
волос, но
ни малейшего волнения.
По наружности Прохоров напоминал ветхозаветного купца. Он ходил в длиннополом сюртуке, смазных сапогах и ситцевой рубахе.
На вид ему можно было дать лет шестьдесят, хотя
ни один седой
волос не говорил об этом. Крепкий вообще человек. Когда Галактион принялся излагать подробно свою миссию, Прохоров остановил его
на полдороге.
— У нас в семье, как помню себя, завсегда говорили, что никого из бедных людей
волосом он не обидел и как, бывало,
ни встретит нищего аль убогого, всегда подаст милостыню и накажет за рабу Божию Анну молиться — это мою прабабушку так звали — да за раба Божия Гордея убиенного — это дедушку нашего, сына-то своего, что вгорячах грешным делом укокошил… говорят еще у нас в семье, что и в разбой-от пошел он с горя по жене, с великого озлобленья
на неведомых людей, что ее загубили.
Худощавый, с черными еще (или подкрашенными) курчавыми
волосами, с моноклем в глазу, не похожий
ни на вельможу,
ни на англичанина — нервный, язвительный, с беспрестанной игрой физиономии.
Я видел, с каким мучением и с каким потерянным взглядом обернулся было князь
на миг к Стебелькову; но Стебельков вынес взгляд как
ни в чем не бывало и, нисколько не думая стушевываться, развязно сел
на диван и начал рукой ерошить свои
волосы, вероятно в знак независимости.
Он до сих пор не мог
ни понять,
ни забыть спокойных деловых слов Юленьки в момент расставания, там, в Химках, в канареечном уголку между шкафом и пианино, где они так часто и так подолгу целовались и откуда выходили потом с красными пятнами
на лицах, с блестящими глазами, с порывистым дыханием, с кружащейся головой и с растрепанными
волосами.
Почти тоже ежедневным гостем семейства Боровиковых и тоже вносивших свою лепту в хозяйственную сокровищницу Марьи Викентьевны, но неимевшим определенного назначения
ни к одной из ее дочерей, был офицер запаса армии Александр Федорович Кашин — мужчина более чем средних лет, с довольно правильными чертами лица медно-красного цвета, с вьющимися каштановыми
волосами и
на две стороны расчесанной окладистой бородой.
С подстриженными под гребенку, седыми как лунь
волосами, всегда тщательно выбритый «по-актерски», одетый постоянно летом в чесунчовую пару, а зимой в черный драповый костюм, он с пяти часов утра уже был
на ногах, ведя таким образом совсем иную жизнь, нежеле знакомая уже нам супруга его, княгиня Зинаида Павловна, и не изменял своих привычек
ни для каких гостей, которыми дом Шестовых, кстати сказать, был всегда переполнен.
Но как
ни сдружилась Бельтова с своей отшельнической жизнию, как
ни было больно ей оторваться от тихого Белого Поля, — она решилась ехать в Москву. Приехав, Бельтова повезла Володю тотчас к дяде. Старик был очень слаб; она застала его полулежащего в вольтеровских креслах; ноги были закутаны шалями из козьего пуху; седые и редкие
волосы длинными космами падали
на халат;
на глазах был зеленый зонтик.
Глаза ввалились и, вместо прежней грусти
ни об чем, выражали простую тусклость; кожа
на щеках и
на лбу отливала желтизною; нос вытянулся, губы выцвели, подбородок заострился; в темных
волосах прокрадывались серебристые змейки.
С кольцом из
волос Шарлотты Корде — в подлинности последних она, как и покойная,
ни на минуту не сомневалась — Талечка дала клятву не расставаться всю свою жизнь.
Максим покачивал головой, бормотал что-то и окружал себя особенно густыми клубами дыма, что было признаком усиленной работы мысли; но он твердо стоял
на своем и порой,
ни к кому не обращаясь, отпускал презрительные сентенции насчет неразумной женской любви и короткого бабьего ума, который, как известно, гораздо короче
волоса; поэтому женщина не может видеть дальше минутного страдания и минутной радости.
На волосах его вечно оставался один такой вихор, который
ни за что не хотел пригладиться и стоял торчком.
Однако сын не сын управительский, а надели рабу божьему
на ноги колодки, посадили в темную, да
на другой день к допросу: «Куда деньги девал, что прежде воровал?» Как
ни бились, — одних
волос отец две головы вытаскал, — однако не признался: стоит как деревянный, слова не молвит. Только когда помянули Парашку — побледнел и затрясся весь, да и говорит отцу...
И еще в этом псалме: «…падут подле тебя тысячи, и десять тысяч одесную тебя; Но к тебе не приблизится.
На аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона…» И ведь правда, если вдумаешься; без воли господней
ни один
волос не спадет с головы человека! Вот мы едем, боимся, вглядываемся в темноту, а господь уж заранее определил: если суждено им, чтоб нас растерзал тигр, не помогут никакие ружья; а не суждено, — пусть тигр расхаживает кругом, — мы проедем мимо него, и он нас не тронет.
На щеках его играл румянец, в
волосах —
ни признака седины или другого ущерба; походка такая же легкая, с приятным перевальцем, как восемь лет тому назад; нигде
ни малейшей обрюзглости или отяжелелости; одет без франтовства, но безукоризненно.
Несмотря
ни на какие отговорки, Дружина Андреевич принудил своего гостя отведать многочисленных блюд: студеней разного роду, жарких, похлебок, кулебяк и буженины. А когда поставили перед ними разные напитки, Морозов налил себе и князю по стопе малвазии, встал из-за стола, откинул назад свои опальные
волосы и сказал, подняв высоко стопу...
Сюда переезжают
на житье отставные чиновники, вдовы, небогатые люди, имеющие знакомство с сенатом и потому осудившие себя здесь почти
на всю жизнь; выслужившиеся кухарки, толкающиеся целый день
на рынках, болтающие вздор с мужиком в мелочной лавочке и забирающие каждый день
на пять копеек кофию да
на четыре сахару, и, наконец, весь тот разряд людей, который можно назвать одним словом: пепельный, — людей, которые с своим платьем, лицом,
волосами, глазами имеют какую-то мутную, пепельную наружность, как день, когда нет
на небе
ни бури,
ни солнца, а бывает просто
ни се
ни то: сеется туман и отнимает всякую резкость у предметов.
Во все время, покуда кутит муж, Экзархатова убегала к соседям; но когда он приходил в себя, принималась его, как ржа железо, есть, и достаточно было ему сказать одно слово — она пустит в него чем
ни попало, растреплет
на себе
волосы, платье и побежит к Петру Михайлычу жаловаться, прямо ворвется в смотрительскую и кричит...
Молодой человек этот после
ни разу не был у нас, но мне очень нравилась его игра, поза за фортепьянами, встряхиванье
волосами и особенно манера брать октавы левой рукой, быстро расправляя мизинец и большой палец
на ширину октавы и потом медленно сводя их и снова быстро расправляя.
Но что обо мне могли думать монахи, которые, друг за другом выходя из церкви, все глядели
на меня? Я был
ни большой,
ни ребенок; лицо мое было не умыто,
волосы не причесаны, платье в пуху, сапоги не чищены и еще в грязи. К какому разряду людей относили меня мысленно монахи, глядевшие
на меня? А они смотрели
на меня внимательно. Однако я все-таки шел по направлению, указанному мне молодым монахом.
Впрочем, может быть, для того, чтоб поддержать отечественную торговлю и промышленность, — не знаю наверно; помню только, что я шел тогда по улице пьяный, упал в грязь, рвал
на себе
волосы и плакал о том, что
ни к чему не способен.
И в исступлении она бросилась
на обезумевшую от страха девочку, вцепилась ей в
волосы и грянула ее оземь. Чашка с огурцами полетела в сторону и разбилась; это еще более усилило бешенство пьяной мегеры. Она била свою жертву по лицу, по голове; но Елена упорно молчала, и
ни одного звука,
ни одного крика,
ни одной жалобы не проронила она, даже и под побоями. Я бросился
на двор, почти не помня себя от негодования, прямо к пьяной бабе.
— Ничего; это у них хорошо приноровлено: они эдак кого
волосом подщетинят, тому хорошо ходить нельзя, а
на коне такой подщетиненный человек еще лучше обыкновенного сидит, потому что он, раскорякой ходючи, всегда ноги колесом привыкает держать и коня, как обручем, ими обтянет так, что
ни за что его долой и не сбить.
Хотя обеды и не всегда удовлетворяли достодолжной доброкачественности, хотя в грязноватом
на вид бульоне и плавали подчас перья или
волосы стряпухи, а говядина иногда уподоблялась скорее зажаренной подошве, чем говядине, тем не менее члены-состольники стоически переваривали все это «из принципа»: посещая эту кухмистерскую, они «поддерживали принцип» и притом уже были уверены, что
ни один пошляк и подлец сюда не проникнет и не будет есть с ними перлового супа.
— Э, полно, пожалуйста, — отвечала Форова, энергически поправляя рукой свои седые
волосы, выбившиеся у нее из-под шляпки. — Я теперь
на много лет совсем спокойна за всех хороших женщин в мире: теперь, кроме дуры,
ни с кем ничего не случится. Увлекаться уж некем и нечем.
Он называл по именам Катерину Астафьевну Форову, генеральшу и Ларису, которых во все это время постоянно видел пред собою, но он
ни разу не остановился
на том, почему здесь, возле него, находятся именно эти, а не какие-нибудь другие лица; он
ни разу не спросил
ни одну из них: отчего все они так изменились, отчего Катерина Астафьевна осунулась, и все ее
волосы сплошь побелели; отчего также похудела и пожелтела генеральша Александра Ивановна и нет в ней того спокойствия и самообладания, которые одних так успокаивали, а другим давали столько материала для рассуждений о ее бесчувственности.
— Если вы чувствуете хоть
на волос привязанности или уважения ко мне, — промолвил Санин, — вы сейчас вернетесь домой или в магазин к господину Клюберу, и никому не скажете
ни единого слова, и будете ждать моего возвращения!
Не мало было
И плачущих и пляшущих, да толку
Ни на́
волос не вышло.
Наружность Арона была ужасная, и он
ни в чем не походил
на сестру. Бася была красавица. Арон был безобразен: огромная голова, вывороченные губы, узенькие плечи, выдавшиеся вперед; в веснушках, и весь рыжий: не только
волосы рыжие, но и брови, даже ресницы
на припухших веках были бледно-рыжие.
— Варнава Васильевич! Отоприте мне, Варнава Васильевич! — закричал ему Дарьянов, но зов этот пропадал бесследно. Препотенский по-прежнему тер ожесточенно свои кирпичи, локти его ходили один против другого, как два кривошипа; мокрые
волосы трепались в такт из стороны в сторону; сам он также качался, как подвижной цилиндр, и ничего не слыхал и
ни на что не откликался.
Старичок был весь чистота и благообразие:
на лице его и следа нет
ни желтых пятен,
ни морщин, обыкновенно портящих лица карликов: у него была очень пропорциональная фигура, круглая как шар головка, покрытая совершенно белыми, коротко остриженными
волосами, и небольшие коричневые медвежьи глазки. Карлица лишена была приятности брата, она была одутловата, у нее был глуповатый чувственный рот и тупые глаза.
«Бедная маленькая девочка! — невольно думалось мне, — прилетела ты, как птичка, из далеких стран, наверное, далеких, потому что здесь,
на севере, нет
ни таких иссиня-черных
волос,
ни таких черных вишенок-глаз.