Неточные совпадения
— Лучше всего вы это посмотрите. Впрочем, во всяком случае, — продолжал он весьма добродушно, — будьте всегда покойны и
не смущайтесь ничем, даже если
бы и
хуже что произошло. Никогда и ни в чем
не отчаивайтесь: нет дела неисправимого. Смотрите на меня: я всегда покоен. Какие
бы ни были возводимы на меня казусы, спокойствие мое непоколебимо.
— Бог приберег от такой беды, пожар
бы еще
хуже; сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил, только синий огонек пошел от него, весь истлел, истлел и почернел, как уголь, а такой был преискусный кузнец! и теперь мне выехать
не на чем: некому лошадей подковать.
Да вот теперь у тебя под властью мужики: ты с ними в ладу и, конечно, их
не обидишь, потому что они твои, тебе же будет
хуже; а тогда
бы у тебя были чиновники, которых
бы ты сильно пощелкивал, смекнувши, что они
не твои же крепостные, или грабил
бы ты казну!
И, может быть, я завтра умру!.. и
не останется на земле ни одного существа, которое
бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня
хуже, другие лучше, чем я в самом деле… Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После этого стоит ли труда жить? а все живешь — из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!
Бог даст,
не хуже их доедем: ведь нам
не впервые», — и он был прав: мы точно могли
бы не доехать, однако ж все-таки доехали, и если б все люди побольше рассуждали, то убедились
бы, что жизнь
не стоит того, чтоб об ней так много заботиться…
Теперь, когда уже с вами можно разговаривать, мне хотелось
бы вам внушить, что необходимо устранить первоначальные, так сказать, коренные причины, влиявшие на зарождение вашего болезненного состояния, тогда и вылечитесь,
не то будет даже и
хуже.
—
Хуже могло быть, если
бы мы его
не послушались, — сказал Зосимов уже на лестнице. — Раздражать невозможно…
А к тому времени мать высохла
бы от забот и от горя, и мне все-таки
не удалось
бы успокоить ее, а сестра… ну, с сестрой могло
бы еще и
хуже случиться!..
Но так как о Волках
худой на свете толк,
И
не сказали
бы, что смотрит Лев на лицы,
То велено звериный весь народ
Созвать на общий сход...
Теперь уже я думаю иначе. А что будет, когда я привяжусь к ней, когда видеться — сделается
не роскошью жизни, а необходимостью, когда любовь вопьется в сердце (недаром я чувствую там отверделость)? Как оторваться тогда? Переживешь ли эту боль?
Худо будет мне. Я и теперь без ужаса
не могу подумать об этом. Если б вы были опытнее, старше, тогда
бы я благословил свое счастье и подал вам руку навсегда. А то…
Любитель комфорта, может быть, пожал
бы плечами, взглянув на всю наружную разнорядицу мебели, ветхих картин, статуй с отломанными руками и ногами, иногда
плохих, но дорогих по воспоминанию гравюр, мелочей. Разве глаза знатока загорелись
бы не раз огнем жадности при взгляде на ту или другую картину, на какую-нибудь пожелтевшую от времени книгу, на старый фарфор или камни и монеты.
Она знала, у кого спросить об этих тревогах, и нашла
бы ответ, но какой? Что, если это ропот бесплодного ума или, еще
хуже, жажда
не созданного для симпатии, неженского сердца! Боже! Она, его кумир — без сердца, с черствым, ничем
не довольным умом! Что ж из нее выйдет? Ужели синий чулок! Как она падет, когда откроются перед ним эти новые, небывалые, но, конечно, известные ему страдания!
— И так
не вникнул! — смиренно отвечал Захар, готовый во всем согласиться с барином, лишь
бы не доводить дела до патетических сцен, которые были для него
хуже горькой редьки.
Гораздо
бы эпической поэме свойственнее было, если
бы перевод «Генриады»
не был в ямбах, а ямбы некраесловные
хуже прозы.
Не дерзай никогда исполнять обычая в предосуждение закона. Закон, каков ни
худ, есть связь общества. И если
бы сам государь велел тебе нарушить закон,
не повинуйся ему, ибо он заблуждает себе и обществу во вред. Да уничтожит закон, яко же нарушение оного повелевает, тогда повинуйся, ибо в России государь есть источник законов.
Ш. Как, матка? Сверх того, что в нынешние времена
не худо иметь хороший чин, что меня называть будут: ваше высокородие, а кто поглупее — ваше превосходительство; но будет-таки кто-нибудь, с кем в долгие зимние вечера можно хоть поиграть в бирюльки. А ныне сиди, сиди, все одна; да и того удовольствия
не имею, когда чхну, чтоб кто говорил: здравствуй. А как муж будет свой, то какой
бы насморк ни был, все слышать буду: здравствуй, мой свет, здравствуй, моя душенька…
Хорошо
бы и то, когда
бы тем и конец был, но умирать томною смертию, под батожьем, под кошками, в кандалах, в погребе, нагу, босу, алчущу, жаждущу, при всегдашнем поругании; государь мой, хотя холопей считаете вы своим имением, нередко
хуже скотов, но, к несчастию их горчайшему, они чувствительности
не лишены.
Ну, в ином случае много ума
хуже, чем
бы его совсем
не было.
Ему
бы смешно показалось, если б ему сказали, что он
не получит места с тем жалованьем, которое ему нужно, тем более, что он и
не требовал чего-нибудь чрезвычайного; он хотел только того, что получали его сверстники, а исполнять такого рода должность мог он
не хуже всякого другого.
Всё шло хорошо и дома; но за завтраком Гриша стал свистать и, что было
хуже всего,
не послушался Англичанки, и был оставлен без сладкого пирога. Дарья Александровна
не допустила
бы в такой день до наказания, если б она была тут; но надо было поддержать распоряжение Англичанки, и она подтвердила ее решение, что Грише
не будет сладкого пирога. Это испортило немного общую радость.
«Эта холодность — притворство чувства, — говорила она себе. — Им нужно только оскорбить меня и измучать ребенка, а я стану покоряться им! Ни за что! Она
хуже меня. Я
не лгу по крайней мере». И тут же она решила, что завтра же, в самый день рожденья Сережи, она поедет прямо в дом мужа, подкупит людей, будет обманывать, но во что
бы ни стало увидит сына и разрушит этот безобразный обман, которым они окружили несчастного ребенка.
— А, и вы тут, — сказала она, увидав его. — Ну, что ваша бедная сестра? Вы
не смотрите на меня так, — прибавила она. — С тех пор как все набросились на нее, все те, которые
хуже ее во сто тысяч раз, я нахожу, что она сделала прекрасно. Я
не могу простить Вронскому, что он
не дал мне знать, когда она была в Петербурге. Я
бы поехала к ней и с ней повсюду. Пожалуйста, передайте ей от меня мою любовь. Ну, расскажите же мне про нее.
Он
бы «перервал пополам» всякого, кто
бы хоть отдаленно намекнул на то, что новый Малек-Адель, кажись,
не старый; он принимал поздравления с «благополучной находкой» от немногих лиц, с которыми ему приходилось сталкиваться; но он
не искал этих поздравлений, он пуще прежнего избегал столкновений с людьми — знак
плохой!
Уже несколько часов бродил я с ружьем по полям и, вероятно, прежде вечера
не вернулся
бы в постоялый двор на большой Курской дороге, где ожидала меня моя тройка, если б чрезвычайно мелкий и холодный дождь, который с самого утра,
не хуже старой девки, неугомонно и безжалостно приставал ко мне,
не заставил меня наконец искать где-нибудь поблизости хотя временного убежища.
(Я сам
не раз встречал эту Акулину. Покрытая лохмотьями, страшно
худая, с черным, как уголь, лицом, помутившимся взором и вечно оскаленными зубами, топчется она по целым часам на одном месте, где-нибудь на дороге, крепко прижав костлявые руки к груди и медленно переваливаясь с ноги на ногу, словно дикий зверь в клетке. Она ничего
не понимает, что
бы ей ни говорили, и только изредка судорожно хохочет.)
— Ну, зимою, конечно, мне
хуже: потому — темно; свечку зажечь жалко, да и к чему? Я хоть грамоте знаю и читать завсегда охоча была, но что читать? Книг здесь нет никаких, да хоть
бы и были, как я буду держать ее, книгу-то? Отец Алексей мне, для рассеянности, принес календарь, да видит, что пользы нет, взял да унес опять. Однако хоть и темно, а все слушать есть что: сверчок затрещит али мышь где скрестись станет. Вот тут-то хорошо:
не думать!
— Ну, и
не говорите, — посоветовал Тагильский. При огне лицо его стало как будто благообразнее:
похудело, опали щеки, шире открылись глаза и как-то добродушно заершились усы. Если б он был выше ростом и
не так толст, он был
бы похож на офицера какого-нибудь запасного батальона, размещенного в глухом уездном городе.
— Это — плохо, я знаю. Плохо, когда человек во что
бы то ни стало хочет нравиться сам себе, потому что встревожен вопросом:
не дурак ли он? И догадывается, что ведь если
не дурак, тогда эта игра с самим собой, для себя самого, может сделать человека еще
хуже, чем он есть. Понимаете, какая штука?
— Я
не считаю это несчастием для него; мне всегда казалось, что он был
бы плохим доктором.
Возможно, что ждал я того, что было мне еще
не знакомо, все равно:
хуже или лучше, только
бы другое.
Вечером он выехал в Дрезден и там долго сидел против Мадонны, соображая: что мог
бы сказать о ней Клим Иванович Самгин? Ничего оригинального
не нашлось, а все пошлое уже было сказано. В Мюнхене он отметил, что баварцы толще пруссаков. Картин в этом городе, кажется,
не меньше, чем в Берлине, а погода — еще
хуже. От картин, от музеев он устал, от солидной немецкой скуки решил перебраться в Швейцарию, — там жила мать. Слово «мать» потребовало наполнения.
— Я —
не крестьянин, господа мне ничего
худого не сделали, если вы под господами понимаете помещиков. А вот купцы, — купцов я
бы уничтожил. Это — с удовольствием!
Так же равнодушно он подумал о том, что, если б он решил занять себя литературным трудом, он писал
бы о тихом торжестве злой скуки жизни
не хуже Чехова и, конечно, более остро, чем Леонид Андреев.
— Наши сведения — полнейшее ничтожество, шарлатан! Но — ведь это еще
хуже, если ничтожество, ху-же! Ничтожество — и водит за нос департамент полиции, градоначальника, десятки тысяч рабочих и — вас, и вас тоже! — горячо прошипел он, ткнув пальцем в сторону Самгина, и снова бросил руки на стол, как
бы чувствуя необходимость держаться за что-нибудь. — Невероятно!
Не верю-с!
Не могу допустить! — шептал он, и его подбрасывало на стуле.
— Вы должны
бы, Пантен, знать меня несколько лучше, — мягко заметил Грэй. — Нет тайны в том, что я делаю. Как только мы бросим якорь на дно Лилианы, я расскажу все, и вы
не будете тратить так много спичек на
плохие сигары. Ступайте, снимайтесь с якоря.
Да, это путешествие
не похоже уже на роскошное плавание на фрегате: спишь одетый, на чемоданах; ремни врезались в бока, кутаешься в пальто: стенки нашей каюты выстроены, как балаган; щели в палец; ветер сквозит и свищет — все а jour, а слава Богу, ничего: могло
бы быть и
хуже.
Одно неудобно: у нас много людей. У троих четверо слуг. Довольно было
бы и одного, а то они мешают друг другу и ленятся. «У них уж завелась лакейская, — говорит справедливо князь Оболенский, — а это
хуже всего. Их
не добудишься,
не дозовешься, ленятся, спят, надеясь один на другого; курят наши сигары».
Я утверждаю, что он именно в своем уме, но что это-то и всего
хуже: был
бы не в своем, то оказался
бы, может быть, гораздо умнее.
— А вот далекая! — указал он на одну еще вовсе
не старую женщину, но очень
худую и испитую,
не то что загоревшую, а как
бы всю почерневшую лицом. Она стояла на коленях и неподвижным взглядом смотрела на старца. Во взгляде ее было что-то как
бы исступленное.
«Матушка, кровинушка ты моя, воистину всякий пред всеми за всех виноват,
не знают только этого люди, а если б узнали — сейчас был
бы рай!» «Господи, да неужто же и это неправда, — плачу я и думаю, — воистину я за всех, может быть, всех виновнее, да и
хуже всех на свете людей!» И представилась мне вдруг вся правда, во всем просвещении своем: что я иду делать?
В нем симпатия к этой несчастной обратилась во что-то священное, так что и двадцать лет спустя он
бы не перенес, от кого
бы то ни шло, даже
худого намека о ней и тотчас
бы возразил обидчику.
Главная беда России —
не в недостатке левости, которая может возрастать без всяких существенных изменений для русской общественности, а в
плохой общественной клетке, в недостатке настоящих людей, которых история могла
бы призвать для реального, подлинно радикального преобразования России, в слабости русской воли, в недостатке общественного самовоспитания и самодисциплины.
— Да уж одно
бы что,
хуже не будет, — сказала Маслова, тряхнув головой.
— Она? — Марья Павловна остановилась, очевидно желая как можно точнее ответить на вопрос. — Она? — Видите ли, она, несмотря на ее прошедшее, по природе одна из самых нравственных натур… и так тонко чувствует… Она любит вас, хорошо любит, и счастлива тем, что может сделать вам хоть то отрицательное добро, чтобы
не запутать вас собой. Для нее замужество с вами было
бы страшным падением,
хуже всего прежнего, и потому она никогда
не согласится на это. А между тем ваше присутствие тревожит ее.
Они даже боялись, как
бы чего-нибудь от этого
не случилось для них
худого.
— А хоть
бы затем, внучка, чтоб суметь понять речи братца и ответить на них порядком. Он, конечно,
худого тебе
не пожелает; смолоду был честен и любил вас обеих: вон имение отдает, да много болтает пустого…
— По какому праву? А по такому, что вы оскорбили женщину в моем доме, и если б я допустил это, то был
бы жалкая дрянь. Вы этого
не понимаете, тем
хуже для вас!..
— Ах, дай Бог: умно
бы сделали! Вы
хуже Райского в своем роде, вам
бы нужнее был урок. Он артист, рисует, пишет повести. Но я за него
не боюсь, а за вас у меня душа
не покойна. Вон у Лозгиных младший сын, Володя, — ему четырнадцать лет — и тот вдруг объявил матери, что
не будет ходить к обедне.
—
Плохой солдат, который
не надеется быть генералом, сказал
бы я, но
не скажу: это было
бы слишком… невозможно.