Неточные совпадения
Конечно, вы
не раз видали
Уездной барышни альбом,
Что все подружки измарали
С конца, с начала и кругом.
Сюда, назло правописанью,
Стихи без меры, по преданью,
В знак дружбы верной внесены,
Уменьшены, продолжены.
На первом листике встречаешь
Qu’écrirez-vous sur ces tablettes;
И подпись: t. á. v. Annette;
А на последнем прочитаешь:
«Кто любит
более тебя,
Пусть пишет далее меня».
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида
более и
более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши,
что это бес, а
не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
«Нет, этого мы приятелю и понюхать
не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил,
что такого приятеля никак
не найдется,
что одни издержки по этому делу будут стоить
более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но
что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но
что это такая безделица, о которой даже
не стоит и говорить.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется,
что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием
более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего
не было.
Впрочем, как читатель может смекнуть и сам, Чичикову
не тяжело было в этом сознаться, тем
более что вряд ли у него был когда-либо какой дядя.
Прежде он
не хотел вступать ни в какие сношения с ними, потому
что был
не более как простой пешкой, стало быть, немного получил бы; но теперь… теперь совсем другое дело: он мог предложить какие угодно условия.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще
более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же,
что и везде; только и разницы,
что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда
не видывал.
— Нет, я вас
не отпущу. В два часа,
не более, вы будете удовлетворены во всем. Дело ваше я поручу теперь особенному человеку, который только
что окончил университетский курс. Посидите у меня в библиотеке. Тут все,
что для вас нужно: книги, бумага, перья, карандаши — все. Пользуйтесь, пользуйтесь всем — вы господин.
— Мне
не трудно попросить у него извиненья, тем
более что я, точно, виноват.
Въезд его
не произвел в городе совершенно никакого шума и
не был сопровожден ничем особенным; только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем,
более к экипажу,
чем к сидевшему в нем.
Известно,
что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила,
не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и,
не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его
более вниз,
чем вверх, шеей
не ворочал вовсе и в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
— Ваше сиятельство, ей-богу, этак нельзя называть, тем
более что из <них> есть многие весьма достойные. Затруднительны положенья человека, ваше сиятельство, очень, очень затруднительны. Бывает так,
что, кажется, кругом виноват человек: а как войдешь — даже и
не он.
Во владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще
более развиться; учитель-француз был отпущен, потому
что сыну пришла пора на службу; мадам была прогнана, потому
что оказалась
не безгрешною в похищении Александры Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город, с тем чтобы узнать в палате, по мнению отца, службу существенную, определился вместо того в полк и написал к отцу уже по своем определении, прося денег на обмундировку; весьма естественно,
что он получил на это то,
что называется в простонародии шиш.
Они говорили,
что все это вздор,
что похищенье губернаторской дочки
более дело гусарское, нежели гражданское,
что Чичиков
не сделает этого,
что бабы врут,
что баба
что мешок:
что положат, то несет,
что главный предмет, на который нужно обратить внимание, есть мертвые души, которые, впрочем, черт его знает,
что значат, но в них заключено, однако ж, весьма скверное, нехорошее.
Губернаторша произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так вот как вы!..» В точности
не могу передать слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное большой любезности, в том духе, в котором изъясняются дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона, в духе того,
что «неужели овладели так вашим сердцем,
что в нем нет
более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
Итак, он давно бы хотел в таможню, но удерживали текущие разные выгоды по строительной комиссии, и он рассуждал справедливо,
что таможня, как бы то ни было, все еще
не более как журавль в небе, а комиссия уже была синица в руках.
Впрочем, приезжий делал
не всё пустые вопросы; он с чрезвычайною точностию расспросил, кто в городе губернатор, кто председатель палаты, кто прокурор, — словом,
не пропустил ни одного значительного чиновника; но еще с большею точностию, если даже
не с участием, расспросил обо всех значительных помещиках: сколько кто имеет душ крестьян, как далеко живет от города, какого даже характера и как часто приезжает в город; расспросил внимательно о состоянии края:
не было ли каких болезней в их губернии — повальных горячек, убийственных каких-либо лихорадок, оспы и тому подобного, и все так обстоятельно и с такою точностию, которая показывала
более,
чем одно простое любопытство.
В продолжение этого времени он имел удовольствие испытать приятные минуты, известные всякому путешественнику, когда в чемодане все уложено и в комнате валяются только веревочки, бумажки да разный сор, когда человек
не принадлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте, видит из окна проходящих плетущихся людей, толкующих об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу,
что еще
более растравляет нерасположение духа бедного неедущего путешественника.
— Да я вижу сам,
что более благого дела
не мог бы предпринять.
Конечно, никак нельзя было предполагать, чтобы тут относилось что-нибудь к Чичикову; однако ж все, как поразмыслили каждый с своей стороны, как припомнили,
что они еще
не знают, кто таков на самом деле есть Чичиков,
что он сам весьма неясно отзывался насчет собственного лица, говорил, правда,
что потерпел по службе за правду, да ведь все это как-то неясно, и когда вспомнили при этом,
что он даже выразился, будто имел много неприятелей, покушавшихся на жизнь его, то задумались еще
более: стало быть, жизнь его была в опасности, стало быть, его преследовали, стало быть, он ведь сделал же что-нибудь такое… да кто же он в самом деле такой?
Женитьба его ничуть
не переменила, тем
более что жена скоро отправилась на тот свет, оставивши двух ребятишек, которые решительно ему были
не нужны.
— Уму непостижимо! — сказал он, приходя немного в себя. — Каменеет мысль от страха. Изумляются мудрости промысла в рассматриванье букашки; для меня
более изумительно то,
что в руках смертного могут обращаться такие громадные суммы! Позвольте предложить вам вопрос насчет одного обстоятельства; скажите, ведь это, разумеется, вначале приобретено
не без греха?
Одинокая жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно, имеет волчий голод и
чем более пожирает, тем становится ненасытнее; человеческие чувства, которые и без того
не были в нем глубоки, мелели ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной развалине.
Но еще
более бранил себя за то,
что заговорил с ним о деле, поступил неосторожно, как ребенок, как дурак: ибо дело совсем
не такого роду, чтобы быть вверену Ноздреву…
Смеются вдвое в ответ на это обступившие его приближенные чиновники; смеются от души те, которые, впрочем, несколько плохо услыхали произнесенные им слова, и, наконец, стоящий далеко у дверей у самого выхода какой-нибудь полицейский, отроду
не смеявшийся во всю жизнь свою и только
что показавший перед тем народу кулак, и тот по неизменным законам отражения выражает на лице своем какую-то улыбку, хотя эта улыбка
более похожа на то, как бы кто-нибудь собирался чихнуть после крепкого табаку.
Именно, пронеслись слухи,
что он
не более,
не менее как миллионщик.
Прежде всего отнеслись к Коробочке, но тут почерпнули
не много: купил-де за пятнадцать рублей, и птичьи перья тоже покупает, и много всего обещался накупить, в казну сало тоже ставит, и потому, наверно, плут, ибо уж был один такой, который покупал птичьи перья и в казну сало поставлял, да обманул всех и протопопшу надул
более чем на сто рублей.
И нагадит так, как простой коллежский регистратор, а вовсе
не так, как человек со звездой на груди, разговаривающий о предметах, вызывающих на размышление, так
что стоишь только да дивишься, пожимая плечами, да и ничего
более.
«
Что ни говори, — сказал он сам себе, — а
не подоспей капитан-исправник, мне бы, может быть,
не далось бы
более и на свет божий взглянуть!
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи,
не мог за мной следовать. Мы
не надеялись никогда
более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж,
что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то я вполне буду вознагражден за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
И
не мудрено: она так долго служила верно моим прихотям; на небесах
не более постоянства,
чем на земле.
Но предание, несмотря на надпись, так укоренилось,
что, право,
не знаешь,
чему верить, тем
более что мы
не привыкли верить надписям.
Остальную часть вечера я провел возле Веры и досыта наговорился о старине… За
что она меня так любит, право,
не знаю! Тем
более что это одна женщина, которая меня поняла совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями… Неужели зло так привлекательно?..
«Я пишу к тебе в полной уверенности,
что мы никогда
более не увидимся.
— Мне это тем
более лестно, — сказала она, —
что вы меня вовсе
не слушали; но вы, может быть,
не любите музыки?..
А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы
не способны
более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного счастия, потому,
что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому,
не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…
Она еще
не знает,
что в порядочном обществе и в порядочной книге явная брань
не может иметь места;
что современная образованность изобрела орудие
более острое, почти невидимое и тем
не менее смертельное, которое, под одеждою лести, наносит неотразимый и верный удар.
Они ушли. Напрасно я им откликнулся: они б еще с час проискали меня в саду. Тревога между тем сделалась ужасная. Из крепости прискакал казак. Все зашевелилось; стали искать черкесов во всех кустах — и, разумеется, ничего
не нашли. Но многие, вероятно, остались в твердом убеждении,
что если б гарнизон показал
более храбрости и поспешности, то по крайней мере десятка два хищников остались бы на месте.
— Ne craignez rien, madame, — je ne suis pas plus dangereux que votre cavalier. [
Не бойтесь, сударыня, — я
не более опасен,
чем ваш кавалер (фр.).]
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский и неизвестный, и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел и… и… и заметили ль вы, Родион Романович,
что у нас, то есть у нас в России-с, и всего
более в наших петербургских кружках, если два умные человека,
не слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак
не могут найти темы для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят и взаимно конфузятся.
Нынче летний сезон, я и покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и без того
более теплой материи потребует, так придется ж бросать… тем
более что все это тогда уж успеет само разрушиться, если
не от усилившейся роскоши, так от внутренних неустройств.
— Нет, вы, я вижу,
не верите-с, думаете все,
что я вам шуточки невинные подвожу, — подхватил Порфирий, все
более и
более веселея и беспрерывно хихикая от удовольствия и опять начиная кружить по комнате, — оно, конечно, вы правы-с; у меня и фигура уж так самим богом устроена,
что только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; [Буффон — шут (фр. bouffon).] но я вам вот
что скажу и опять повторю-с,
что вы, батюшка, Родион Романович, уж извините меня, старика, человек еще молодой-с, так сказать, первой молодости, а потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи.
И если бы даже случилось когда-нибудь так,
что уже все до последней точки было бы им разобрано и решено окончательно и сомнений
не оставалось бы уже
более никаких, — то тут-то бы, кажется, он и отказался от всего, как от нелепости, чудовищности и невозможности.
До его квартиры оставалось только несколько шагов. Он вошел к себе, как приговоренный к смерти. Ни о
чем не рассуждал и совершенно
не мог рассуждать; но всем существом своим вдруг почувствовал,
что нет у него
более ни свободы рассудка, ни воли и
что все вдруг решено окончательно.
Катерина Ивановна нарочно положила теперь пригласить эту даму и ее дочь, которых «ноги она будто бы
не стоила», тем
более что до сих пор, при случайных встречах, та высокомерно отвертывалась, — так вот, чтобы знала же она,
что здесь «благороднее мыслят и чувствуют и приглашают,
не помня зла», и чтобы видели они,
что Катерина Ивановна и
не в такой доле привыкла жить.
Мне надо быть на похоронах того самого раздавленного лошадьми чиновника, про которого вы… тоже знаете… — прибавил он, тотчас же рассердившись за это прибавление, а потом тотчас же еще
более раздражившись, — мне это все надоело-с, слышите ли, и давно уже… я отчасти от этого и болен был… одним словом, — почти вскрикнул он, почувствовав,
что фраза о болезни еще
более некстати, — одним словом: извольте или спрашивать меня, или отпустить сейчас же… а если спрашивать, то
не иначе как по форме-с!
Впрочем, тревожиться много нечего: масса никогда почти
не признает за ними этого права, казнит их и вешает (
более или менее) и тем, совершенно справедливо, исполняет консервативное свое назначение, с тем, однако ж,
что в следующих поколениях эта же масса ставит казненных на пьедестал и им поклоняется (
более или менее).
Раскольников понимал отчасти, почему Соня
не решалась ему читать, и
чем более понимал это, тем как бы грубее и раздражительнее настаивал на чтении.
Приговор, однако ж, оказался милостивее,
чем можно было ожидать, судя по совершенному преступлению, и, может быть, именно потому,
что преступник
не только
не хотел оправдываться, но даже как бы изъявлял желание сам еще
более обвинить себя.
Она слышала от самой Амалии Ивановны,
что мать даже обиделась приглашением и предложила вопрос: «Каким образом она могла бы посадить рядом с этой девицейсвою дочь?» Соня предчувствовала,
что Катерине Ивановне как-нибудь уже это известно, а обида ей, Соне, значила для Катерины Ивановны
более,
чем обида ей лично, ее детям, ее папеньке, одним словом, была обидой смертельною, и Соня знала,
что уж Катерина Ивановна теперь
не успокоится, «пока
не докажет этим шлепохвосткам,
что они обе» и т. д. и т. д.