Неточные совпадения
— Приехала сегодня из Петербурга и едва не попала на бомбу; говорит, что видела террориста, ехал на серой лошади, в шубе, в папахе. Ну, это, наверное, воображение, а не террорист. Да и по времени не выходит, чтоб она могла наскочить на взрыв. Губернатор-то — дядя
мужа ее. Заезжала я к ней, —
лежит, нездорова, устала.
Муж ее, полуодетый,
лежал на ковре, под окном, сухо покашливал и толкал взад-вперед детскую коляску, в коляске шевелился большеголовый ребенок, спокойно, темными глазами изучая небо.
— Нет, не надо. Они — в банке? Пусть
лежат.
Муж оставил мне все, что имел.
Кабанова. Ты вот похвалялась, что
мужа очень любишь; вижу я теперь твою любовь-то. Другая хорошая жена, проводивши мужа-то, часа полтора воет,
лежит на крыльце; а тебе, видно, ничего.
«
Муж мой, ты ли
лежишь тут, закрывши очи?
На столе как-раз
лежало письмо от
мужа этой женщины.
Проходит два дня. Вера Павловна опять нежится после обеда, нет, не нежится, а только
лежит и думает, и
лежит она в своей комнате, на своей кроватке.
Муж сидит подле нее, обнял ее, Тоже думает.
Мы застали Р. в обмороке или в каком-то нервном летаргическом сне. Это не было притворством; смерть
мужа напомнила ей ее беспомощное положение; она оставалась одна с детьми в чужом городе, без денег, без близких людей. Сверх того, у ней бывали и прежде при сильных потрясениях эти нервные ошеломления, продолжавшиеся по нескольку часов. Бледная, как смерть, с холодным лицом и с закрытыми глазами,
лежала она в этих случаях, изредка захлебываясь воздухом и без дыхания в промежутках.
Играли на гармониках, орали песни вплоть до рассвета, драк было достаточно; поутру больше половины баб вышло к деревенскому колодцу с подбитыми глазами, а
мужья все до единого
лежали похмельные.
Наконец пришла и желанная смерть. Для обеих сторон она была вожделенным разрешением. Савельцев с месяц
лежал на печи, томимый неизвестным недугом и не получая врачебной помощи, так как Анфиса Порфирьевна наотрез отказала позвать лекаря. Умер он тихо, испустив глубокий вздох, как будто радуясь, что жизненные узы внезапно упали с его плеч. С своей стороны, и тетенька не печалилась: смерть
мужа освобождала от обязанности платить ежегодную дань чиновникам.
— Совсем была здорова! — выкрикнул
муж. — Вечером из гостей приехали… Ночью просыпаюсь, вижу —
лежит как-то боком. Тронул ее за плечо — не шевелится, холодная… Господи, господи, господи, — повторил он, крутя на себе волосы. — Оо-оо-оо!.. Ваня, да что же это такое?!
Она подошла к этой перегородке, да только глянула через нее, а муж-то там с солдаткой притаившись и
лежит.
Причина такого озлобления штабс-капитанши против начальства
лежала в отказе, полученном на ее просьбу о полном пенсионе за службу
мужа.
— Письму я не поверила, — после некоторой паузы снова начала она, — князю Сергию, передавшему мне чужие слова — тоже, потому что я единственная представительница на земле рода графов Завадских, у нас с покойным
мужем, единственным сыном своих родителей, детей не было, следовательно поддержка славы рода и фамильной чести всецело
лежит на мне, а я лично не сомневаюсь, что я их ревниво охраняю и опасности для них до конца моей жизни не вижу.
И вот книги
лежат уже девять месяцев на этажерке, и Гайнан забывает сметать с них пыль, газеты с неразорванными бандеролями валяются под письменным столом, журнал больше не высылают за невзнос очередной полугодовой платы, а сам подпоручик Ромашов пьет много водки в собрании, имеет длинную, грязную и скучную связь с полковой дамой, с которой вместе обманывает ее чахоточного и ревнивого
мужа, играет в штосс и все чаще и чаще тяготится и службой, и товарищами, и собственной жизнью.
— Как же этот дурачок — инвалидный поручик — у нас в доме рассказывал, что Аггей Никитич будто бы все время
лежит в беспамятстве, что его лечит ваш
муж и бывает у него по нескольку раз в день?
То обстоятельство, что мы с вами не встречались восемнадцать лет, вы не могли, в силу вашей справедливости, приписать тому, что я умышленно избегала вас, скрывалась от вас, как женщина с нечистою совестью, нет, видит Бог, что как двадцать лет тому назад, когда мы приехали в этот день из церкви
мужем и женой, так и теперь, я могу прямо смотреть вам в глаза — на совести и на репутации графини Аракчеевой не
лежит ни одной темной полоски…
Наталья Федоровна
лежала в своем роскошно меблированном будуаре и дремала. Быстрый и шумный приход
мужа заставил ее встрепенуться. Она открыла глаза и удивилась необычайному выражению его лица: он был весь красный, глаза как-то особенно горели…
Вспомнила, что у нее в саквояже
лежит перстенек с бирюзой, который когда-то носил на указательном пальце ее покойный
муж, вынула, немножко всплакнула (надо же память покойного «друга» почтить!) и… отдала.
Отдавши, уехала на другие воды, где опять встретила точь-в-точь такого же обер-кельнера, вспомнила, что у нее в саквояже
лежит перстенек с изумрудом (тоже покойный
муж на указательном пальце носил), опять всплакнула и опять… отдала.
А
муж — пьяница необрезанный; утром, не успеет еще жена встать с постели, а он
лежит уж на лавке да распевает канты разные, а сам горько-прегорько разливается-плачет.
Общество не осудило графиню Надежду Корнильевну за бессердечность к своему
мужу, оставленному ею
лежать в чужой земле.
Она вспомнила усиленные просьбы сына по возможности сообщать ему подробные сведения о княгине и о том, получает ли она какие-либо вести от своего
мужа, то есть князя Андрея Павловича, камердинер которого теперь
лежал у ее ног, и решила выпытать от последнего всю подноготную.
Муж Анны Филатьевны, Виктор Сергеевич Галочкин,
лежал на смертном одре.
Анна Филатьевна опустилась на колени и с полчаса пролежала ниц лицом у самого стола, на котором
лежало тело ее
мужа.
Провожая сына в дорогу, она замечает, что все делается не так, как нужно по ее: сын ей и в ноги не кланяется — надо этого именно потребовать от него, а сам не догадался; и жене своей он не «приказывает», как жить без него, да и не умеет приказать, и при прощанье не требует от нее земного поклона; и невестка, проводивши
мужа, не воет и не
лежит на крыльце, чтобы показать свою любовь.
Сусанна зорким оком окинула
мужа и комнату: на столе
лежал револьвер, кучка пороху с двумя-тремя пулями на листе белой бумаги и недописанное письмо.
— Да как же не права? Я тебе говорю, сколько я больная
лежала да рассуждала про нашу Ларису Платоновну, сколько теперь к
мужу в тюрьму по грязи шлепаю, или когда здесь над больным сижу, — все она у меня из головы неидет: что она такое? Нет, ты расскажи мне, пожалуйста, что она такое?
— Да вот забыла, о чем с
мужем после свадьбы говорила, оттого и ниток не распутаю. На свою память сержусь, — и с этим майорша, отбросив клубок, схватила жестянку из-под сардинок, в которой у нее
лежали ее самодельные папироски и спички, и закурила.
Елена не возражала своему
мужу; в это мгновение ее гораздо больше беспокоила слабость Инсарова, чем состояние всего молодого поколения России… Она села возле него, взяла работу. Он закрыл глаза и
лежал неподвижно, весь бледный и худой. Елена взглянула на его резко обрисовавшийся профиль, на его вытянутые руки, и внезапный страх защемил ей сердце.
Глаза Ольги говорили, что она меня не понимала… А время между тем не ждало, шло своим чередом, и стоять нам в аллее в то время, когда нас там ждали, было некогда. Нужно было решать… Я прижал к себе «девушку в красном», которая фактически была теперь моей женой, и в эти минуты мне казалось, что я действительно люблю ее, люблю любовью
мужа, что она моя и судьба ее
лежит на моей совести… Я увидел, что я связан с этим созданьем навеки, бесповоротно.
В конце первого акта приходит посланный и передает письмо от
мужа Онихимовской, который сообщает, что жена
лежит вся в жару и встать не может.
На маленьком столике, стоявшем у кресла, на котором сидела Якобина Менгден,
лежало открытое, только что прочтенное письмо от ее сводной сестры, Станиславы Лысенко. В нем последняя жаловалась на своего
мужа и просила защиты у «сильной при дворе» сестры.
Когда ехали по улицам, на гробе
лежал парчовый покров, который, впрочем, снят был при входе в церковь. В церкви церемония прощания была повторена еще раз, но
муж, едва приведенный в чувство после другого обморока, увезен был домой еще прежде.
Она стала полагаться лишь на себя и не доверяться людям. Она во всем доискивалась причин, так что посланники прозвали ее «философом». Цесаревна научилась притворяться. То
лежала больной при смерти, то танцевала до упаду, болтала, наряжалась, разыгрывала смиренницу, угождала императрице и ее фаворитам, подавляя отвращение к
мужу.
Она живет все в тех же хоромах,
лежит на той же постели, что и перед заключением «сделки» с
мужем.
Она давно перестала сердиться на дочь за ее язык и обхождение. Ссориться ей не хотелось. Пожалуй, сбежит… Лучше на покое дожить, без скандала. Марфа Николаевна только в этом делала поблажку. В доме хозяйкой была она. Деньги
лежали у нее. Всю недвижимость
муж ей оставил в пожизненное владение, а деньги прямо отдал. Люба это прекрасно знала.
До самого вечера Марья проходила в каком-то тумане, и все ее злость разбирала сильнее. То-то охальник: и место назначил — на росстани, где от дороги в Фотьянку отделяется тропа на Сиротку. Семеныч улегся спать рано, потому что за день у машины намаялся, да и встать утром на брезгу.
Лежит Марья рядом с
мужем, а мысли бегут по дороге в Фотьянку, к росстани.
Ее
муж, молодой солдат, был под судом и умер в госпитале, в арестантской палате, в то время, когда и я там
лежал больной.
Впрочем, у Софьи Николавны
лежал свой камень на сердце: она еще не решилась и не знала, как поступить с
мужем, который осердился в первый раз за обидные слова об Александре Степановне: дожидаться ли, чтоб он сам обратился к ней, или прекратить тягостное положенье, испросив у него прощенья и своей любовью, нежностью, ласками заставить его позабыть ее проклятую вспыльчивость?
Матрос с тесаком бросался на толстого буржуя без лица и, присев на корточки, тукал его по голове, и он рассыпался лучинками. Надежда Александровна, сияя лучеметными прожекторами глаз, быстро и однообразно твердила: «Расстрелять! Расстрелять!»
Лежал, раскинув руки, задушенный генерал, и это был вовсе не генерал, а мама, со спокойным, странным без очков лицом. И молодая женщина с накрашенными губами тянула в нос: «Мой
муж пропал без вести, — уж два месяца от него нет писем».
Какова бы ни была болезнь, которой болен мой
муж, на какой бы постели и где бы он ни
лежал, я решилась за ним ходить…
Ты сделал дурно, женщина без тебя осталась бы добродетельною супругой и уважаемой матерью. Если
муж выгоняет свою жену по заслугам, то на тебе, разрушителе своего собственного семейства,
лежит обязанность принять эту женщину и обеспечить ее существование.
Этот кошмар в глазах испуганной недоумевающей девочки сгустился и надвинулся еще страшнее, когда сраженная ударом генеральша через две недели после похорон
лежала в том же самом зале, среди завешанных зеркал и тропических растений, где полмесяца тому назад покоился в парчовом гробу ее
муж.
Цесаревна научилась притворяться: то
лежала больная, при смерти, то танцевала до упаду, болтала, наряжаясь, разыгрывала смиренницу, угождала императрице и ее фаворитам, подавляя отвращение к
мужу.
— Словно сердце мое чуяло! — сказала тетушка Анна, тоскливо качая головою (это были почти первые слова ее после смерти
мужа). — Тому ли учил его старик-ат… Давно ли, касатка… о-ох!.. Я и тогда говорила: на погибель на свою связался он с этим Захаром!.. Добре вот кого жаль, — заключила она, устремляя тусклые, распухшие глаза свои на ребенка, который
лежал на руках Дуни.
— Батюшки! Они! Касатики! Они! Они идут! Они, они! — кричала тетушка Анна, бежавшая впереди всех и придерживавшая правою рукою платок на голове. — Они! Они идут! Пресвятая Богородица! Они! — подхватывала она, перескакивая через багор, наконечник которого
лежал на коленях
мужа.
Вдруг я понял: то большое и угловатое, что
лежало под клеенкою на дне шарабана, был труп ее
мужа. Сквозь ветерок от шарабана прорывался удушливый запах гниющего мяса.
У Катерины не было детей. Она сама об этом тосковала. Ничего, стало быть, она не оставляла… Любезный друг ушел,
муж постыл. Ну, а если б у нее
лежал на коленях такой вот клоп, как Володя? Что тогда?
— Обвинять человека в том, что он полюбил или разлюбил, это глупо, — убеждал он себя,
лежа и задирая ноги, чтобы надеть сапоги. — Любовь и ненависть не в нашей власти. Что же касается
мужа, то я, быть может, косвенным образом был одною из причин его смерти, но опять-таки виноват ли я в том, что полюбил его жену, а жена — меня?