Неточные совпадения
Как быть! кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала
из моей
руки в ее
руку; все почти страсти начинаются так, и мы часто себя очень обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства; конечно, они приготовляют, располагают ее сердце к принятию священного огня, а все-таки
первое прикосновение решает дело.
Все сбежались, все затеснились кругом. Раскольников и Лебезятников подбежали
из первых; чиновник тоже поспешил, а за ним и городовой, проворчав: «Эх-ма!» и махнув
рукой, предчувствуя, что дело обернется хлопотливо.
Так и летели черные волосы из-под медной его шапки; вился завязанный на
руке дорогой шарф, шитый
руками первой красавицы.
Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа? Что было тогда в его сердце? Он глядел на него
из толпы и не проронил ни одного движения его. Они приблизились уже к лобному месту. Остап остановился. Ему
первому приходилось выпить эту тяжелую чашу. Он глянул на своих, поднял
руку вверх и произнес громко...
Толпа голодных рыцарей подставляла наподхват свои шапки, и какой-нибудь высокий шляхтич, высунувшийся
из толпы своею головою, в полинялом красном кунтуше с почерневшими золотыми шнурками, хватал
первый с помощию длинных
рук, целовал полученную добычу, прижимал ее к сердцу и потом клал в рот.
— Я сама, — говорила Наталья Савишна, — признаюсь, задремала на кресле, и чулок вывалился у меня
из рук. Только слышу я сквозь сон — часу этак в
первом, — что она как будто разговаривает; я открыла глаза, смотрю: она, моя голубушка, сидит на постели, сложила вот этак ручки, а слезы в три ручья так и текут. «Так все кончено?» — только она и сказала и закрыла лицо
руками. Я вскочила, стала спрашивать: «Что с вами?»
Неприятнее всего была та
первая минута, когда он, вернувшись
из театра, веселый и довольный, с огромною грушей для жены в
руке, не нашел жены в гостиной; к удивлению, не нашел ее и в кабинете и наконец увидал ее в спальне с несчастною, открывшею всё, запиской в
руке.
Теперь Алексей Александрович намерен был требовать: во-первых, чтобы составлена была новая комиссия, которой поручено бы было исследовать на месте состояние инородцев; во-вторых, если окажется, что положение инородцев действительно таково, каким оно является
из имеющихся в
руках комитета официальных данных, то чтобы была назначена еще другая новая ученая комиссия для исследования причин этого безотрадного положения инородцев с точек зрения: а) политической, б) административной, в) экономической, г) этнографической, д) материальной и е) религиозной; в-третьих, чтобы были затребованы от враждебного министерства сведения о тех мерах, которые были в последнее десятилетие приняты этим министерством для предотвращения тех невыгодных условий, в которых ныне находятся инородцы, и в-четвертых, наконец, чтобы было потребовано от министерства объяснение о том, почему оно, как видно
из доставленных в комитет сведений за №№ 17015 и 18308, от 5 декабря 1863 года и 7 июня 1864, действовало прямо противоположно смыслу коренного и органического закона, т…, ст. 18, и примечание в статье 36.
Клим в
первый раз в жизни испытывал охмеляющее наслаждение злости. Он любовался испуганным лицом Диомидова, его выпученными глазами и судорогой
руки, которая тащила из-под головы подушку, в то время как голова притискивала подушку все сильнее.
Прищурясь, вытянув шею вперед, он утвердительно кивнул головой кому-то
из депутатов в
первом ряду кресел, показал ему зубы и заговорил домашним, приятельским тоном, поглаживая левой
рукой лацкан сюртука, край пюпитра, тогда как правая
рука медленно плавала в воздухе, как бы разгоняя невидимый дым.
— У нас есть варварская жадность к мысли, особенно — блестящей, это напоминает жадность дикарей к стеклянным бусам, — говорил Туробоев, не взглянув на Лютова, рассматривая пальцы правой
руки своей. — Я думаю, что только этим можно объяснить такие курьезы, как вольтерианцев-крепостников, дарвинистов — поповых детей, идеалистов
из купечества
первой гильдии и марксистов этого же сословия.
Одетый в подобие кадетской курточки, сшитой
из мешочного полотна, Иноков молча здоровался и садился почему-то всегда неуютно, выдвигая стул на средину комнаты. Сидел, слушая музыку, и строгим взглядом осматривал вещи, как бы считая их. Когда он поднимал
руку, чтоб поправить плохо причесанные волосы, Клим читал на боку его курточки полусмытое синее клеймо: «
Первый сорт. Паровая мельница Я. Башкирова».
В комнате Алексея сидело и стояло человек двадцать, и
первое, что услышал Самгин, был голос Кутузова, глухой, осипший голос, но — его. Из-за спин и голов людей Клим не видел его, но четко представил тяжеловатую фигуру, широкое упрямое лицо с насмешливыми глазами, толстый локоть левой
руки, лежащей на столе, и уверенно командующие жесты правой.
Градоначальник, с топором в
руке,
первый выбежал
из своего дома и как озаренный бросился на городническое правление.
Черт всплеснул
руками и начал от радости галопировать на шее кузнеца. «Теперь-то попался кузнец! — думал он про себя, — теперь-то я вымещу на тебе, голубчик, все твои малеванья и небылицы, взводимые на чертей! Что теперь скажут мои товарищи, когда узнают, что самый набожнейший
из всего села человек в моих
руках?» Тут черт засмеялся от радости, вспомнивши, как будет дразнить в аде все хвостатое племя, как будет беситься хромой черт, считавшийся между ними
первым на выдумки.
— Это я, я, окаянная, я виновата! — прокричала она раздирающим душу воплем, вся в слезах, простирая ко всем
руки, — это из-за меня он убил!.. Это я его измучила и до того довела! Я и того старичка-покойничка бедного измучила, со злобы моей, и до того довела! Я виноватая, я
первая, я главная, я виноватая!
И если она придет, то ты к дверям подбеги и постучи мне в дверь аль в окно
из саду
рукой два
первые раза потише, этак: раз-два, а потом сейчас три раза поскорее: тук-тук-тук.
Нехлюдов уже хотел пройти в
первую дверь, когда
из другой двери, согнувшись, с веником в
руке, которым она подвигала к печке большую кучу сора и пыли, вышла Маслова. Она была в белой кофте, подтыканной юбке и чулках. Голова ее по самые брови была от пыли повязана белым платком. Увидав Нехлюдова, она разогнулась и, вся красная и оживленная, положила веник и, обтерев
руки об юбку, прямо остановилась перед ним.
Она с соболезнованием смотрела теперь на ту каторжную жизнь, которую вели в
первых комнатах бледные, с худыми
руками прачки,
из которых некоторые уже были чахоточные, стирая и гладя в тридцатиградусном мыльном пару с открытыми летом и зимой окнами, и ужасалась мысли о том, что и она могла поступить в эту каторгу.
Корректура (окончательная) ХШ главы
первой части «Воскресения» с исправлениями
рукой Толстого и А. А. Русановой и с перечеркнутыми редактором «Нивы» (
из цензурных соображений) четырьмя абзацами.
Из другой камеры вышли другие арестантки, и все стали в два ряда коридора, причем женщины заднего ряда должны были класть
руки на плечи женщин
первого ряда. Всех пересчитали.
Выбрав
из десятка галстуков и брошек те, какие
первые попались под
руку, — когда-то это было ново и забавно, теперь было совершенно всё равно, — Нехлюдов оделся в вычищенное и приготовленное на стуле платье и вышел, хотя и не вполне свежий, но чистый и душистый, в длинную, с натертым вчера тремя мужиками паркетом столовую с огромным дубовым буфетом и таким же большим раздвижным столом, имевшим что-то торжественное в своих широко расставленных в виде львиных лап резных ножках.
Помещение политических состояло
из двух маленьких камер, двери которых выходили в отгороженную часть коридора. Войдя в отгороженную часть коридора,
первое лицо, которое увидал Нехлюдов, был Симонсон с сосновым поленом в
руке, сидевший в своей куртке на корточках перед дрожащей, втягиваемой жаром заслонкой растопившейся печи.
Из отворенной двери валит пар. В мыльне стало жарко…
Первым показался с веником в
руках Тарасов. А за ним двигалось некое косматое чудище с косматыми волосами по плечам и ржало от восторга.
Между любителями-коллекционерами были знатоки, особенно по хрусталю, серебру и фарфору, но таких было мало, большинство покупателей мечтало купить за «красненькую» настоящего Рафаэля, чтобы потом за тысячи перепродать его, или купить
из «
первых рук» краденое бриллиантовое колье за полсотни…
И до сих пор есть еще в Москве в живых люди, помнящие обед 17 сентября,
первые именины жены после свадьбы. К обеду собралась вся знать, административная и купеческая. Перед обедом гости были приглашены в зал посмотреть подарок, который муж сделал своей молодой жене. Внесли огромный ящик сажени две длины, рабочие сорвали покрышку. Хлудов с топором в
руках сам старался вместе с ними. Отбили крышку, перевернули его дном кверху и подняли.
Из ящика вывалился… огромный крокодил.
— Да, милая Верочка, шутки шутками, а ведь в самом деле лучше всего жить, как ты говоришь. Только откуда ты набралась таких мыслей? Я-то их знаю, да я помню, откуда я их вычитал. А ведь до ваших
рук эти книги не доходят. В тех, которые я тебе давал, таких частностей не было. Слышать? — не от кого было. Ведь едва ли не
первого меня ты встретила
из порядочных людей.
«Ах, что ж это я вспоминаю, — продолжает думать Вера Павловна и смеется, — что ж это я делаю? будто это соединено с этими воспоминаниями! О, нет, это
первое свидание, состоявшее
из обеданья, целованья
рук, моего и его смеха, слез о моих бледных
руках, оно было совершенно оригинальное. Я сажусь разливать чай: «Степан, у вас нет сливок? можно где-нибудь достать хороших? Да нет, некогда, и наверное нельзя достать. Так и быть; но завтра мы устроим это. Кури же, мой милый: ты все забываешь курить».
Первая часть была сбивчива — но вторая очень подробна: ему сам Диффенбах вырезал
из руки новый нос,
рука была привязана шесть недель к лицу, «Majestat» [его величество (нем.).] приезжал в больницу посмотреть, высочайше удивился и одобрил.
Сложа
руки нельзя было оставаться, я оделся и вышел
из дому без определенной цели. Это было
первое несчастие, падавшее на мою голову. Мне было скверно, меня мучило мое бессилие.
Пятнадцать лет тому назад, будучи в ссылке, в одну
из изящнейших, самых поэтических эпох моей жизни, зимой или весной 1838 года, написал я легко, живо, шутя воспоминания
из моей
первой юности. Два отрывка, искаженные цензурою, были напечатаны. Остальное погибло; я сам долею сжег рукопись перед второй ссылкой, боясь, что она попадет в
руки полиции и компрометирует моих друзей.
…Круг молодых людей — составившийся около Огарева, не был наш прежний круг. Только двое
из старых друзей, кроме нас, были налицо. Тон, интересы, занятия — все изменилось. Друзья Станкевича были на
первом плане; Бакунин и Белинский стояли в их главе, каждый с томом Гегелевой философии в
руках и с юношеской нетерпимостью, без которой нет кровных, страстных убеждений.
Дерсу что-то закричал нерпе. Она нырнула, но через минуту опять появилась. Тогда он бросил в нее камень. Нерпа погрузилась в воду, но вскоре поднялась снова и, задрав голову, усиленно смотрела в нашу сторону. Это вывело гольда
из терпения. Он схватил
первую попавшуюся ему под
руку винтовку и выстрелил.
Потом мы пошли к берегу и отворотили один камень. Из-под него выбежало множество мелких крабов. Они бросились врассыпную и проворно спрятались под другие камни. Мы стали ловить их
руками и скоро собрали десятка два. Тут же мы нашли еще двух протомоллюсков и около сотни раковин береговичков. После этого мы выбрали место для бивака и развели большой огонь. Протомоллюсков и береговичков мы съели сырыми, а крабов сварили. Правда, это дало нам немного, но все же
первые приступы голода были утолены.
И если бы сам Шнейдер явился теперь
из Швейцарии взглянуть на своего бывшего ученика и пациента, то и он, припомнив то состояние, в котором бывал иногда князь в
первый год лечения своего в Швейцарии, махнул бы теперь
рукой и сказал бы, как тогда: «Идиот!»
Все наконец расселись в ряд на стульях напротив князя, все, отрекомендовавшись, тотчас же нахмурились и для бодрости переложили
из одной
руки в другую свои фуражки, все приготовились говорить, и все, однако ж, молчали, чего-то выжидая с вызывающим видом, в котором так и читалось: «Нет, брат, врешь, не надуешь!» Чувствовалось, что стоит только кому-нибудь для началу произнести одно только
первое слово, и тотчас же все они заговорят вместе, перегоняя и перебивая друг друга.
В
первый момент доктор хотел показать письмо жене и потребовать от нее объяснений. Он делал несколько попыток в этом направлении и даже приходил с письмом в
руке в комнату жены. Но достаточно было Прасковье Ивановне взглянуть на него, как докторская храбрость разлеталась дымом. Письмо начинало казаться ему возмутительною нелепостью, которой он не имел права беспокоить жену. Впрочем, Прасковья Ивановна сама вывела его
из недоумения. Вернувшись как-то
из клуба, она вызывающе проговорила...
— Во-первых, родитель, у Ермилыча мельница-раструска и воды требует вдвое меньше, а потом Ермилыч вечно судится с чураковскими мужиками из-за подтопов. Нам это не
рука. Здешний народ бедовый, не вдруг уломаешь. В Прорыве вода идет трубой, только косою плотиной ее поджать.
Распахнулись воротá, и
первыми на господский двор жнеи вошли. Хозяин, Андрей Александрыч, в сношеньях с крестьянами строго соблюдавший народные обряды, вышел навстречу жнеям. Был он без шапки, а в
руках держал покрытое расшитым полотенцем деревянное блюдо с большим хлебом, испеченным
из новой пшеницы. Завидев Андрея Александрыча, громко закричали жнеи...
Босиком, штаны засучив выше колена, бойко ловцы похватавши рашни́ и бо́талы, бросились с ними на покрытую водою отмель. Одни воду толкут и мутят ее, загоняя раков, другие рашни́ расставляют. Набежали мальчишки, сами охотой полезли в реку и безо всяких снарядов принялись
руками раков таскать
из нор, нарытых в берегу под водою. Вынул ловец
первую рашню — тихо возилось там десятка полтора крупных и мелких раков.
— Беленькая такая, — продолжал Алексей, говоря с самарцами, — нежная,
из себя такая красавица, каких на свете мало бывает. А я был парень молодой и во всем удатный. И гостила тогда у Чапурина послушница Комаровской обители Фленушка, бой-девка, молодец на все
руки, теперь уж, говорят, постриглась и сама в игуменьи поступила. Она в
первый раз и свела нас.
По воскресеньям он аккуратно ходил к обедне. С
первым ударом благовеста выйдет
из дома и взбирается в одиночку по пригорку, но идет не по дороге, а сбоку по траве, чтобы не запылить сапог. Придет в церковь, станет сначала перед царскими дверьми, поклонится на все четыре стороны и затем приютится на левом клиросе. Там положит
руку на перила, чтобы все видели рукав его сюртука, и в этом положении неподвижно стоит до конца службы.
Эмма Эдуардовна
первая нашла записку, которую оставила Женька у себя на ночном столике. На листке, вырванном
из приходо-расходной книжки, обязательной для каждой проститутки, карандашом, наивным круглым детским почерком, по которому, однако, можно было судить, что
руки самоубийцы не дрожали в последние минуты, было написано...
— Волка бояться — от белки бежать, — сказал Патап Максимыч. — Не ты
первый, не ты будешь и последний… Знаешь пословицу: «Смелому горох хлебать, робкому пустых щей не видать»? Бояться надо отпетому дураку да непостоянному человеку, а ты не
из таковских. У тебя дело
из рук не вывалится… Вот хоть бы вечор про Коновалова помянул… Что б тебе, делом занявшись, другим Коноваловым стать?.. Сколько б тысяч народу за тебя день и ночь Богу молили!..
Немного часов остается до полночи, когда на одно мановенье тот чудный цветок распускается. Только что наступит полночь,
из середины широколистного папоротника поднимается цветочная почка, шевéлится она, двигается, ровно живая, и вдруг с страшным треском разрывается, и тут является огненный цвет… Незримая
рука тотчас срывает его… То «цвет-огонь», дарованный богом Ярилой
первому человеку… То — «царь-огонь»…
С помощью маклера Алексей Трифоныч живой
рукой переписал «Соболя» на свое имя, но в купцы записаться тотчас было нельзя. Надо было для того получить увольнение
из удела, а в этом голова Михайло Васильевич не властен, придется дело вести до Петербурга. Внес, впрочем, гильдию и стал крестьянином, торгующим по свидетельству
первого рода… Не купец, а почти что то же.
Возвращаясь в подклет мимо опустелой Настиной светлицы, он невольно остановился. Захотелось взглянуть на горенку, где в
первый раз поцеловал он Настю и где, лежа на смертной постели, умоляла она отца не платить злом своему погубителю. Еще утром от кого-то
из домашних слышал он, что Аксинья Захаровна в постели лежит. Оттого не боялся попасть ей на глаза и тем нарушить приказ Патапа Максимыча… Необоримая сила тянула Алексея в светлицу… Робкой
рукой взялся он за дверную скобу и тихонько растворил дверь.
Там можно было видеть веселого старика с наружностью отставного унтера, в черном сюртуке — дядю императора, окруженного всегда разноцветными домино. Тут же прохаживался с маской под
руку и тогдашний
первый министр Бейст, взятый на австрийскую службу
из Саксонии — для водворения равновесия в потрясенной монархии Габсбургов.
В
руках он держал что-то большое, белое и на
первый взгляд странное, а из-за его плеча выглядывало дуло ружья, тоже длинное.
Наутро я пошел в гимназию, чтобы узнать об участи Кордецкого. У Конахевича — увы! — тоже была переэкзаменовка по другому предмету. Кордецкий срезался
первый. Он вышел
из класса и печально пожал мне
руку. Выражение его лица было простое и искренне огорченное. Мы вышли
из коридора, и во дворе я все-таки не удержался: вынул конверт.