Неточные совпадения
По улице
шел другой жид, остановился, вступил тоже в разговор, и когда Бульба выкарабкался наконец из-под кирпича, он увидел трех жидов, говоривших с большим
жаром.
Ребенок видит, что и отец, и мать, и старая тетка, и свита — все разбрелись
по своим углам; а у кого не было его, тот
шел на сеновал, другой в сад, третий искал прохлады в сенях, а иной, прикрыв лицо платком от мух, засыпал там, где сморила его
жара и повалил громоздкий обед. И садовник растянулся под кустом в саду, подле своей пешни, и кучер спал на конюшне.
Там караулила Ольга Андрея, когда он уезжал из дома
по делам, и, завидя его, спускалась вниз, пробегала великолепный цветник, длинную тополевую аллею и бросалась на грудь к мужу, всегда с пылающими от радости щеками, с блещущим взглядом, всегда с одинаким
жаром нетерпеливого счастья, несмотря на то, что уже
пошел не первый и не второй год ее замужества.
И нежные родители продолжали приискивать предлоги удерживать сына дома. За предлогами, и кроме праздников, дело не ставало. Зимой казалось им холодно, летом
по жаре тоже не годится ехать, а иногда и дождь
пойдет, осенью слякоть мешает. Иногда Антипка что-то сомнителен покажется: пьян не пьян, а как-то дико смотрит: беды бы не было, завязнет или оборвется где-нибудь.
Часов в пять, когда
жара спала,
пошли по городу, встретили доктора, зятя Лесюера.
Кроме того, — железных дорог тогда еще не было, —
по зимам
шли обозы с его сухарями, калачами и сайками, на соломе испеченными, даже в Сибирь. Их как-то особым способом, горячими, прямо из печи, замораживали, везли за тысячу верст, а уже перед самой едой оттаивали — тоже особым способом, в сырых полотенцах, — и ароматные, горячие калачи где-нибудь в Барнауле или Иркутске подавались на стол с пылу, с
жару.
Десять раз выбегал я в сени из спальни, чтоб прислушаться, не едет ли издали экипаж: все было тихо, едва-едва утренний ветер шелестил в саду, в теплом июньском воздухе; птицы начинали петь, алая заря слегка подкрашивала лист, и я снова торопился в спальню, теребил добрую Прасковью Андреевну глупыми вопросами, судорожно жал руки Наташе, не знал, что делать, дрожал и был в
жару… но вот дрожки простучали
по мосту через Лыбедь, —
слава богу, вовремя!
— Ах, Фленушка, Фленушка! Как же я без тебя исстрадалась!.. — с
жаром и нежною лаской заговорила Манефа, гладя ее
по голове. — Чуяло мое сердце, что у вас недоброе что-то
идет!.. И когда разгорелся пожар, чего-то, чего я не передумала, глядя на дымные небеса… Радость ты моя!.. Кажется, если б что случилось, дня не пережила бы… Измучилась, исстрадалась я дó смерти.
— Да где они, где? — с
жаром возразила Манефа. — Укажи, назови хоть одного. Нынче, друг мой Василий Борисыч, ревностных-то
по бозе людей мало — шатость
по народу
пошла… Не Богу, мамоне всяк больше служит, не о душе, о кармане больше радеют… Воистину, как древле Израиль в Синайской пустыне — «Сотвориша тельца из злата литого и рекоша: сей есть Бог».
— Эку
жару Господь
посылает, — молвила Августа, переходя дорогу. — До полдён еще далеко, а гляди-ка, на солнышке-то как припекает…
По старым приметам, яровым бы надо хорошо уродиться… Дай-ка, Господи, благое совершение!.. Ну, что же, красавица, какие у тебя до меня тайности? — спросила она Фленушку, когда остались они одаль от других келейниц.
— А нам-то, по-твоему, без пения быть? — с
жаром возразила Таисея. — Без Варвары на клиросе как запоют?.. Кто в лес, кто
по дрова?.. Сама знаешь, сколь было соблазна, когда хворала она… А я-то для вас и гроша, должно быть, не стою?.. А кем обитель вся держится?.. У кого на вас есть знакомые благодетели?.. Через кого кормы, и доходы, и запасы?..
Слава Богу, тридцать годов игуменствую — голодные при мне не сидели… Не меня ль уж к Самоквасовым-то в читалки
послать? — с усмешкой она примолвила.
Сказав, исчезла. В нетерпенье
Благоразумный наш герой
Тотчас отправился домой,
Сердечно позабыв о
славеИ даже о княжне младой;
И шум малейший
по дубраве,
Полет синицы, ропот вод
Его бросали в
жар и в пот.
На обходе я
шел стремительной поступью, за мною мело фельдшера, фельдшерицу и двух сиделок. Останавливаясь у постели, на которой, тая в
жару и жалобно дыша, болел человек, я выжимал из своего мозга все, что в нем было. Пальцы мои шарили
по сухой, пылающей коже, я смотрел в зрачки, постукивал
по ребрам, слушал, как таинственно бьет в глубине сердце, и нес в себе одну мысль: как его спасти? И этого — спасти. И этого! Всех!
Это был второй случай молниеносной холеры. Третий я видел в глухой степи, среди артели косцов, возвращавшихся с полевых работ на родину. Мы ехали
по жаре шагом. Впереди
шли семеро косцов. Вдруг один из них упал, и все бросились вперед
по дороге бежать. Остался только один, который наклонился над упавшим, что-то делал около него, потом бросился догонять своих. Мы поскакали наперерез бежавшим и поймали последнего.
Уже одиннадцатый час. Попыхивая дымком, «Коршун»
идет полным ходом, узлов
по десяти в час,
по штилевшему океану. Близость экватора дает себя знать нестерпимым зноем. Тент, стоящий над головами, защищает мало.
Жара ужасающая, и жажда страшная. Капитан любезно прислал гардемаринам несколько бутылок сиропа и аршада, и все с жадностью утоляют жажду.
Из переулка, озабоченно и недовольно похрюкивая, вышла свинья, остановилась, поводя носом и встряхивая ушами, пятеро поросят окружили её и, подпрыгивая, толкаясь, вопросительно подвизгивая, тыкали мордами в бока ей, покрытые комьями высохшей грязи, а она сердито мигала маленькими глазами, точно не зная, куда
идти по этой
жаре, фыркала в пыль под ногами и встряхивала щетиной. Две жёлтых бабочки, играя, мелькали над нею, гудел шмель.
«Отдал бы все, — передразнил он себя,
идя домой
по жаре и вспоминая подробности объяснения. — Отдал бы все — совсем по-купечески. Очень кому нужно это твое все!»
Они перешли в последнюю залу, перед площадкой. Здесь
по стульям сидели группы дам, простывали от
жары хор и большой залы. Разъезд
шел туго. Только половина публики отплыла книзу, другая половина ждала или"делала салон". Всем хотелось говорить. Мужчины перебегали от одной группы к другой.
Иду по улице — даже собаки не тявкают, — от
жары кто куда, под застрехи да в подполья попрятались.
Жар давно свалил, прохлада от воды умножала прохладу от наступающего вечера, длинная туча пыли
шла по дороге и приближалась к деревне, слышалось в ней блеянье и мычанье стада, опускалось за крутую гору потухающее солнце.
Объяснения и толкования продолжались с возрастающим
жаром, и не знаю до чего бы дошли, если б Алексей Степаныч, издали увидя бегущую к ним,
по высоким мосткам, горничную девушку сестры Татьяны Степановны и догадавшись, что батюшка проснулся и что их ищут, не сообщил поспешно своих опасений Софье Николавне, которая в одну минуту очнулась, овладела собой и, схватив мужа за руку, поспешила с ним домой; но невесело
шел за ней Алексей Степаныч.
Конечно, завели они речь издалека, что
послал их князь поискать жар-птицы, что ходили они, гуляли
по зеленым садам, напали на след и след привел их прямо к брагинскому двору и т. д.
— Печка топлена, от
жары,
слава богу, деваться некуда. Поменьше бы бегала
по двору, так ничего бы и не было. Вот погоди, воротится отец, я ему расскажу; ты, должно быть, забыла, как он тебя третьего дня отпорол.
«Удивительно… удивительно… Он обманул меня… Он не
пошел к ней… а стал поджидать меня, чтобы отнять деньги… загрести
жар чужими руками…
по делом, значит, вору и мука…» — думал старик.
По одной из тропок Теркин
шел часу в шестом вечера.
Жар еще не спадал. День, хоть и в августе, задался знойный.
Теркин слез с лошади. Он очутился на полянке. Саженях в ста видна была цепь мужиков, рывших канаву…
Жар стоял сильный. Дым стлался
по низу и сверху
шел густым облаком, от той части заказника, где догорал сосновый лес. Но огонь заворачивал в сторону от них, дышать еще было не так тяжко.
Голодал он, и мерз, и на солнце жарился, и переходы делал
по сорока и пятидесяти верст в
жару и в мороз; случалось и под пулями бывать, да,
слава богу, ни одна не задела.
Но вдруг восстал, исполнен новым
жаром,
И сатану нечаянным ударом
Хватил в висок. Бес ахнул, побледнел —
И ворвались в объятия друг другу.
Ни Гавриил, ни бес не одолел:
Сплетенные кружась
идут по лугу,
На вражью грудь опершись бородой,
Соединив крест на крест ноги, руки,
То силою, то хитростью науки
Хотят увлечь друг друга за собой.
Все мои уверения и доказательства в важности приобретения Кавалера, в необычайности события, что он залетел в середину большого города, что я
пошел без всякий причины гулять
по жару в овраги, — дядька мой выслушал с совершенным равнодушием.
Шел я однажды
по иссохшему руслу речки Майны и увидел в небольшом углублении, вероятно высохшего от
жаров родничка, дно которого было еще мокровато, целую кучу белых простых капустных бабочек.
Камердинер графский удивился, с какой это стати графу селедки принесли, но делать было нечего, допустил положить те бочонки в зале и
пошел доложить графу. А жиды, меж тем, пока граф к ним вышел, эти свои сельдяные бочонки раскрыли и в них срезь с краями полно золота. Все монетки новенькие, как
жар горят, и биты одним калибром:
по пяти рублей пятнадцати копеек за штуку.
По хорошей и
по дурной дороге, в
жару и слякоть, гольцами и тайгой, и ровною Барабинскою степью бродяга все
идет к своей неопределенной далекой цели…
Холодно, холодно в нашем домишке. Я после обеда читал у стола, кутаясь в пальто. Ноги стыли, холод вздрагивающим трепетом проносился
по коже, глубоко внутри все захолодело. Я подходил к теплой печке, грелся,
жар шел через спину внутрь. Садился к столу, — и холод охватывал нагретую спину. Вялая теплота бессильно уходила из тела, и становилось еще холоднее.
И чем виноват я, хотя я и убил его? Чем я виноват? За что меня мучает жажда? Жажда! Кто знает, что значит это слово! Даже тогда, когда мы
шли по Румынии, делая в ужасные сорокаградусные
жары переходы
по пятидесяти верст, тогда я не чувствовал того, что чувствую теперь. Ах, если бы кто-нибудь пришел!
«Куда же мы
идем?» — «На съезд ростовщиков», — «Я озяб, нельзя ли зайти куда-нибудь погреться и опрокинуть
по паре фигурок?» — «Здесь нет трактиров, но не унывай; ты скоро согреешься тем
жаром, которым нагреты руки ростовщиков о сирых и нищих.
Там, в городе, ни мебели, ни прислуги… всё на дачу увезли… питаешься чёрт знает чем, не пьешь чаю, потому что самовар поставить некому, не умываешься, а приедешь сюда, в это лоно природы, изволь
идти пешком
по пыли,
по жаре… тьфу!
Впрочем, всю ночь мне снились белые клубы дыма и ружейная трескотня. Когда я проснулся, солнце стояло уже высоко.
Жара была такая же, как и вчера. Батальон Невского полка, прошедший мимо нас
по направлению вчерашних орудийных выстрелов,
шел, однако, довольно бодро; люди чувствовали близость боя.
Мы ждали довольно долго; кто-то
пошел доложить доктору, что люди собираются. Но нам, видно, не суждено было испытать «телесного смотра». В палатку командира третьего батальона вбежал полковой адъютант, и тотчас же очень низенький и полный майор Ф-ский вылетел из палатки почти без всякого одеяния, снятого им с себя
по случаю
жары.
По большой базарной площади, ввиду домов с наглухо закрытыми ставнями,
шли два обывателя: казначей Почешихин и ходатай
по делам (он же и старинный корреспондент «Сына отечества») Оптимов. Оба
шли и
по случаю
жары молчали. Оптимову хотелось осудить управу за пыль и нечистоту базарной площади, но, зная миролюбивый нрав и умеренное направление спутника, он молчал.
Ушла. А храп Гаврилы Матвеича громче да громче раздавался
по моему «покойчику». Сил не стало, и хоть
жар еще не свалил, хоть и устал я с дороги, но — не слыхать бы этого храпу,
пошел смотреть на Медвежий Угол.