Неточные совпадения
Аркадий
пошел по коридору к себе в комнату; дворецкий нагнал его и доложил, что у него сидит господин
Базаров.
Действительно,
по саду, шагая через клумбы,
шел Базаров. Его полотняное пальто и панталоны были запачканы в грязи; цепкое болотное растение обвивало тулью [Тулья — верхняя часть шляпы.] его старой круглой шляпы; в правой руке он держал небольшой мешок; в мешке шевелилось что-то живое. Он быстро приблизился к террасе и, качнув головою, промолвил...
— Кажись, они идут-с, — шепнул вдруг Петр.
Базаров поднял голову и увидал Павла Петровича. Одетый в легкий клетчатый пиджак и белые, как снег, панталоны, он быстро
шел по дороге; под мышкой он нес ящик, завернутый в зеленое сукно.
Когда судно приставало к городу и он
шел на рынок,
по — волжскому на
базар,
по дальним переулкам раздавались крики парней; «Никитушка Ломов
идет, Никитушка Ломов
идет!» и все бежали да улицу, ведущую с пристани к
базару, и толпа народа валила вслед за своим богатырем.
— Так, так, сынок… Это точно, неволи нет. А я-то вот
по уезду шатаюсь, так все вижу: которые были запасы, все на
базар свезены. Все теперь на деньги
пошло, а деньги
пошли в кабак, да на самовары, да на ситцы, да на трень-брень… Какая тут неволя? Бога за вас благодарят мужички… Прежде-то все свое домашнее было, а теперь все с рынка везут. Главное, хлебушко всем мешает… Ох, горе душам нашим!
— А затем, сватушка, что три сына у меня. Хотел каждому
по меленке оставить, чтобы родителя поминали… Ох, нехорошо!.. Мучники наши в банк закладываются, а мужик весь хлеб на
базары свез.
По деревням везде ситцы да самовары
пошли… Ослабел мужик. А тут водкой еще его накачивают… Все за легким хлебом гонятся да за своим лакомством. Что только и будет!..
И
по домам, и в кабаке, и на
базаре только и толков
пошло, что о пу́стошах.
Правеж чернобылью порос, от бани следов не осталось, после Нифонтова пожара Миршень давно обстроилась и потом еще не один раз после пожаров перестраивалась, но до сих пор кто из церкви ни
пойдет, кто с
базару ни посмотрит, кто ни глянет из ворот, у всякого что бельмы на глазах за речкой Орехово поле, под селом Рязановы пожни, а
по краю небосклона Тимохин бор.
Пошли они на Нижний
базар.
По дороге купили
по душистой дыне да
по десятку румяных персиков на поклон Дунюшке, опричь поясков, шитой шелками покрышки на стол и других скитских рукоделий. Опытная в обительском хозяйстве Таифа знала, что скупой сам
по себе Марко Данилыч за всякую ласку дочери не пожалеет ничего. Добрались они, наконец, до его квартиры.
— Года этак через два, как стал я у хана проживать, — говорил Хлябин, —
иду раз
по базару, навстречу мне русский — там издали своего брата узнаешь.
Удачно проведя день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил с домашними.
По этому одному видно было, что съездил он подобру-поздорову, на
базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось,
шло как
по маслу.
Приведя в порядок свой туалет в гостинице «Славянский
Базар», Николай Леопольдович
послал с посыльным коротенькую записку Петухову, в которой просил его быть у него к пяти часам вечера
по очень важному делу, а затем с замиранием сердца помчался в Петровские линии к Александре Яковлевне Пальм-Швейцарской. Та приняла его,
по обыкновению, в соблазнительном неглиже, но оно на этот раз не произвело на него ни малейшего впечатления.
— Это чтобы обмануть, обвесить, утащить — на все первый сорт. И не то чтоб себе на пользу — всё в кабак! У нас в М. девятнадцать кабаков числится — какие тут прибытки на ум
пойдут! Он тебя утром на
базаре обманул, ан к полудню, смотришь, его самого кабатчик до нитки обобрал, а там,
по истечении времени, гляди, и у кабатчика либо выручку украли, либо безменом
по темю — и дух вон. Так оно колесом и
идет. И за дело! потому, дураков учить надо. Только вот что диво: куда деньги деваются, ни у кого их нет!
Отпустив затем разбойников и Лизавету, Вихров подошел к окну и невольно начал смотреть, как конвойные, с ружьями под приклад, повели их
по площади, наполненной
по случаю
базара народом. Лизавета
шла весело и даже как бы несколько гордо. Атаман был задумчив и только
по временам поворачивал то туда, то сюда голову свою к народу. Сарапка
шел, потупившись, и ни на кого не смотрел.
По утрам, в холодном сумраке рассвета, я
иду с ним через весь город
по сонной купеческой улице Ильинке на Нижний
базар; там, во втором этаже гостиного двора, помещается лавка.
Надел картуз, поддёвку и
пошёл на
базар, строя
по дороге внушительную речь о том, что Никона надо пожалеть, приласкать его надо и нельзя допустить, чтобы он погиб в пьянстве, валялся в грязи.
Его точно тянуло в Кремль. Он поднялся через Никольские ворота, заметил, что внутри их немного поправили штукатурку, взял вдоль арсенала, начал считать пушки и остановился перед медной доской за стеклом, где по-французски говорится, когда все эти пушки взяты у великой армии. Вдруг его кольнуло. Он даже покраснел. Неужели Москва так засосала и его? От дворца
шло семейство, то самое, что завтракало в «Славянском
базаре». Дети раскисли. Отец кричал, весь красный, обращаясь к жене...
— Вот именно! А они этого кровью хотят достигнуть и грязью. Два года назад солдаты продавали на
базаре в Феодосии привезенных из Трапезунда турчанок, — помните,
по две керенки брали за женщину? А сегодня они большевики, насаждают «справедливый трудовой строй». И вы можете с ними
идти!
Поди-ка таскайся с нею
по базарам, прикидывайся к ценам: сегодня берем живьем, завтра давай мерзлую, а тронуло мало-мальски теплом —
пошел ни с чем.
Город все время жил в страхе и трепете. Буйные толпы призванных солдат шатались
по городу, грабили прохожих и разносили казенные винные лавки. Они говорили: «Пускай под суд отдают, — все равно помирать!» Вечером за лагерями солдаты напали на пятьдесят возвращавшихся с кирпичного завода баб и изнасиловали их. На
базаре шли глухие слухи, что готовится большой бунт запасных.
В начале августа
пошли на Дальний Восток эшелоны нашего корпуса. Один офицер, перед самым отходом своего эшелона, застрелился в гостинице. На Старом
Базаре в булочную зашел солдат, купил фунт ситного хлеба, попросил дать ему нож нарезать хлеб и этим ножом полоснул себя
по горлу. Другой солдат застрелился за лагерем из винтовки.
Пошел поп
по базаруПосмотреть кой-какого товару.
Фельдшер с санитарами суетился вокруг койки; на койке лежал плотный мужик лет сорока, с русой бородой и наивным детским лицом. Это был ломовой извозчик,
по имени Игнат Ракитский. «Схватило» его на
базаре всего три часа назад, но производил он очень плохое впечатление, и пульс уже трудно было нащупать. Работы предстояло много. Не менее меня утомленного фельдшера я
послал спать и сказал, что разбужу его на смену в два часа ночи, а сам остался при больном.
Мы
шли по длинной прямой улице, мимо
базара, куда уже начали съезжаться молдаване на своих воловьих возах; улица поднималась в гору и упиралась в городское кладбище.
Лакей при московской гостинице «Славянский
базар», Николай Чикильдеев, заболел. У него онемели ноги и изменилась походка, так что однажды,
идя по коридору, он споткнулся и упал вместе с подносом, на котором была ветчина с горошком. Пришлось оставить место. Какие были деньги, свои и женины, он пролечил, кормиться было уже не на что, стало скучно без дела, и он решил, что, должно быть, надо ехать к себе домой, в деревню. Дома и хворать легче, и жить дешевле; и недаром говорится: дома стены помогают.
Горюхино приуныло,
базар запустел, песни Архипа-Лысого умолкли. Ребятишки
пошли по миру. Половина мужиков была на пашне, а другая служила в батраках; и день храмового праздника сделался,
по выражению летописца, не днем радости и ликования, но годовщиною печали и поминания горестного.
— Не тужи, Ваше Величество! Дело еще может на поправку
пойти. А покуль что разреши с глазу на глаз потаенный доклад сделать, — вещь первой важности. Секрет при всех как снег на
базаре:
по каблукам грязью разойдется…
И вот враз, чуть последнему грудному младенцу последнюю чарку хлебнуть дали, весь
базар заголосил-загалдел, аж до неба докатилось. А из лесу скотина да прочая живность откликается, — домой
идут. Разговор-то у них, всех скотов, сразу и замкнулся: корова мычит, петух кукарекает, как
по расписанию Божьему полагается.
Невдалеке от себя увидел он и тещу свою, Ланцюжиху, с одним заднепровским пасечником, о котором всегда
шла недобрая молва, и старую Одарку Швойду, торговавшую бубликами на Подольском
базаре, с девяностолетним крамарем Артюхом Холозием, которого все почитали чуть не за святого: так этот окаянный ханжа умел прикидываться набожным и смиренником; и нищую калеку Мотрю, побиравшуюся
по улицам киевским, где люди добрые принимали ее за юродивую и прозвали Дзыгой; а здесь она
шла рука об руку с богатым скрягою, паном Крупкою, которого незадолго перед тем казаки выжили из Киева и которого сами земляки его, ляхи, ненавидели за лихоимство.
Иди за мной, Хамоизит. Я хочу пройтись
по базару и посмотреть, чем здесь торгуют.
Прошло таким делом года четыре — ни слуху ни духу от моей родненьки; только один раз прогуливаюсь я
по нашему
базару, вдруг, вижу,
идет мне навстречу их ключница, Марья Алексеевна, в своей
по обыкновению заячьей китайской шубке, маленькой косынкой повязанная; любимая, знаете, из всех людей покойным братом женщина и в самом деле этакая преданная всему их семейству, скопидомка большая в хозяйстве, неглупая и очень не прочь поговорить и посудить о господах, с кем знает, что можно.
Шел он до вечера, а до города еще далеко. Пришлось ему в поле ночевать; зарылся в копну и проспал всю ночь. Поднялся с зарею и опять
пошел; недалеко от города вышел на большую дорогу.
По дороге много народу в город на
базар идет и едет. Догоняет его обоз; стали его извозчики спрашивать, что он за человек и отчего это он в мешок одет.
Примечайте, что к чему надлежит: какое на войсках обмундирование, почем хлеб на
базаре, какие ваши товары
идут, какие зря
по лавкам преют.
Пьер
шел, переваливаясь своим толстым телом, раздвигая толпу, кивая направо и налево так же небрежно и добродушно, как бы он
шел по толпе
базара. Он продвигался через толпу, очевидно отыскивая кого-то.