Неточные совпадения
Он говорил, что «нормальное назначение человека —
прожить четыре
времени года, то есть четыре возраста, без скачков, и донести сосуд жизни до
последнего дня, не пролив ни одной капли напрасно, и что ровное и медленное горение огня лучше бурных пожаров, какая бы поэзия ни пылала
в них».
Первое
время женитьба, новые радости и обязанности, узнанные им, совершенно заглушили эти мысли; но
в последнее время, после родов жены, когда он
жил в Москве без дела, Левину всё чаще и чаще, настоятельнее и настоятельнее стал представляться требовавший разрешения вопрос.
И Вронскому и Анне московская жизнь
в жару и пыли, когда солнце светило уже не по-весеннему, а по-летнему, и все деревья на бульварах уже давно были
в листьях, и листья уже были покрыты пылью, была невыносима; но они, не переезжая
в Воздвиженское, как это давно было решено, продолжали
жить в опостылевшей им обоим Москве, потому что
в последнее время согласия не было между ними.
Когда Левин думал о том, что он такое и для чего он
живет, он не находил ответа и приходил
в отчаянье; но когда он переставал спрашивать себя об этом, он как будто знал и что он такое и для чего он
живет, потому что твердо и определенно действовал и
жил; даже
в это
последнее время он гораздо тверже и определеннее
жил, чем прежде.
В последнее время я
жил близко,
в одной огромной каюте английского корабля, пока наш фрегат был
в доке, с четырьмя товарищами.
В самое же
последнее время он как-то обрюзг, как-то стал терять ровность, самоотчетность, впал даже
в какое-то легкомыслие, начинал одно и кончал другим, как-то раскидывался и все чаще и чаще напивался пьян, и если бы не все тот же лакей Григорий, тоже порядочно к тому
времени состарившийся и смотревший за ним иногда вроде почти гувернера, то, может быть, Федор Павлович и не
прожил бы без особых хлопот.
Со
времени своего
последнего посещения Масленникова,
в особенности после своей поездки
в деревню, Нехлюдов не то что решил, но всем существом почувствовал отвращение к той своей среде,
в которой он
жил до сих пор, к той среде, где так старательно скрыты были страдания, несомые миллионами людей для обеспечения удобств и удовольствий малого числа, что люди этой среды не видят, не могут видеть этих страданий и потому жестокости и преступности своей жизни.
Она не только знает читать и писать, она знает по-французски, она, сирота, вероятно несущая
в себе зародыши преступности, была воспитана
в интеллигентной дворянской семье и могла бы
жить честным трудом; но она бросает своих благодетелей, предается своим страстям и для удовлетворения их поступает
в дом терпимости, где выдается от других своих товарок своим образованием и, главное, как вы слышали здесь, господа присяжные заседатели, от ее хозяйки, умением влиять на посетителей тем таинственным,
в последнее время исследованным наукой,
в особенности школой Шарко, свойством, известным под именем внушения.
Мало было у нас сношений
в последнее время, но мне нужно было знать, что там — вдали, на нашей родине
живет этот человек!
Мало-помалу Привалов вошел
в тот мир,
в каком
жила Верочка, и он часто думал о ней: «Какая она славная…» Надежда Васильевна редко показывалась
в последнее время, и если выходила, то смотрела усталою и скучающею. Прежних разговоров не поднималось, и Привалов уносил с собой из бахаревского дома тяжелое, неприятное раздумье.
Он говорил, что эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством; ему казалось, что
в эти пять минут он
проживет столько жизней, что еще сейчас нечего и думать о
последнем мгновении, так что он еще распоряжения разные сделал: рассчитал
время, чтобы проститься с товарищами, на это положил минуты две, потом две минуты еще положил, чтобы подумать
в последний раз про себя, а потом, чтобы
в последний раз кругом поглядеть.
Прожив последние, что оставались от дьяконства, деньжонки, Мемнон должен был идти по миру;
в это
время об его судьбе узнали Луповицкие.
— Коротенька память, коротенька!.. — продолжала свое неотвязная тетка Арина. — Где же вы
в последнее-то
время, сударь мой,
проживали, чем торговали?
Этот страшный вопрос повторялся
в течение дня беспрерывно. По-видимому, несчастная даже
в самые тяжелые минуты не забывала о дочери, и мысль, что единственное и страстно любимое детище обязывается
жить с срамной и пьяной матерью, удвоивала ее страдания.
В трезвые промежутки она не раз настаивала, чтобы дочь, на
время запоя, уходила к соседям, но
последняя не соглашалась.
— Вот тебе на! Прошлое, что ли, вспомнил! Так я, мой друг, давно уж все забыла. Ведь ты мой муж; чай,
в церкви обвенчаны… Был ты виноват передо мною, крепко виноват — это точно; но
в последнее время, слава Богу,
жили мы мирнехонько… Ни ты меня, ни я тебя… Не я ли тебе Овсецово заложить позволила… а? забыл? И вперед так будет. Коли какая случится нужда — прикажу, и будет исполнено. Ну-ка, ну-ка, думай скорее!
Во всяком случае,
в боковушке все
жили в полном согласии. Госпожи «за любовь» приказывали, Аннушка — «за любовь» повиновалась. И если по
временам барышни называли свою рабу строптивою, то это относилось не столько к внутренней сущности речей и поступков
последней, сколько к их своеобразной форме.
— Что ж рассказать-то? Старость, дряхлость пришла, стало не под силу
в пустыне
жить. К нам
в обитель пришел, пятнадцать зим у нас пребывал. На летнее
время, с Пасхи до Покрова, иной год и до Казанской,
в леса удалялся, а где там подвизался, никто не ведал. Безмолвие на себя возложил,
в последние десять лет никто от него слова не слыхивал. И на правиле стоя
в молчании, когда молился, губами даже не шевелил.
В последнее время мужской обители
в нем уже не было, но женщин
жило больше сотни.
Если жизнь отводила меня от поездки
в Испанию
в течение следующих двух десятилетий (после 1869 года), то есть до 90-х годов прошлого столетия, то
в последние десять лет я, конечно, нашел бы фактическую возможность ехать туда
в любое
время года и
пожить там подольше.
В 1900 году во
время последней Парижской выставки я захотел произвести анкету насчет всех тех домов, где я
жил в Латинском квартале
в зиму 1865–1866 года, и нашел целыми и невредимыми все, за исключением того, где мы поселились на всю зиму с конца 1865 года. Он был тогда заново возведен и помещался
в улице, которая теперь по-другому и называется. Это тотчас за музеем «Cluny». Отель называется «Lincoln», а улица — Des Matturiens St.Jacques.
Лобачевский был не охотник до знакомств и сидел почти безвыходно дома или
в последнее время у Розанова, с которым они
жили дверь обо дверь и с первой же встречи как-то стали очень коротки.
Кто
жил в уездных городах
в последнее время,
в послеякушкинскую эпоху, когда разнеслись слухи о благодетельной гласности, о новосильцевском обществе пароходства и победах Гарибальди
в Италии, тот не станет отвергать, что около этого знаменательного
времени и
в уездных городах, особенно
в великороссийских уездных городах, имеющих не менее одного острога и пяти церквей, произошел весьма замечательный и притом совершенно новый общественный сепаратизм.
За все
время, пока он
живет в Дялиже, любовь к Котику была его единственной радостью и, вероятно,
последней. По вечерам он играет
в клубе
в винт и потом сидит один за большим столом и ужинает. Ему прислуживает лакей Иван, самый старый и почтенный, подают ему лафит № 17, и уже все — и старшины клуба, и повар, и лакей — знают, что он любит и чего не любит, стараются изо всех сил угодить ему, а то, чего доброго, рассердится вдруг и станет стучать палкой о пол.
Женевец все еще
жил у них;
в последнее время он порывался несколько раз оставить Бельтовых, но не мог: он так сжился с этим семейством, так много уделил своего Владимиру и так глубоко уважал его мать, что ему трудно было переступить за порог их дома; он становился угрюм, боролся с собою, — он, как мы сказали, был холодный мечтатель и, следовательно, неисправим.
Сколько ни досадно было Крапчику выслушать такой ответ дочери, но он скрыл это и вообще за
последнее время стал заметно пасовать перед Катрин, и не столько по любви и снисходительности к своему отпрыску, сколько потому, что отпрыск этот начал обнаруживать характер вряд ли не посердитей и не поупрямей папенькина, и при этом еще Крапчик не мог не принимать
в расчет, что значительная часть состояния, на которое он,
живя дурно с женою, не успел у нее выцарапать духовной, принадлежала Катрин, а не ему.
— Научить их!.. Легко сказать!.. Точно они не понимают,
в какое
время мы
живем!.. Вон он — этот каторжник и злодей — чуть не с триумфом носится
в Москве!.. Я не ангел смертоносный, посланный богом карать нечистивцев, и не могу отсечь головы всем негодяям! — Но вскоре же Егор Егорыч почувствовал и раскаяние
в своем унынии. — Вздор, — продолжал он восклицать, — правда никогда не отлетает из мира; жало ее можно притупить, но нельзя оторвать; я должен и хочу совершить этот мой
последний гражданский подвиг!
— Нехороши наши места стали, неприглядны, — говорит мой спутник, старинный житель этой местности, знающий ее как свои пять пальцев, — покуда леса были целы —
жить было можно, а теперь словно
последние времена пришли. Скоро ни гриба, ни ягоды, ни птицы — ничего не будет. Пошли сиверки, холода, бездождица: земля трескается, а пару не дает. Шутка сказать: май
в половине, а из полушубков не выходим!
Нельзя сказать, чтобы Егор Егорович без душевного трепета принял решение вступить
в грузинскую службу, но его побудила к этому неопределенность будущего, так как старик Апфельбаум, сильно прихварывавший за
последнее время, уже с год как искал случая продать свою аптеку и
пожить на покое.
Он находил еще, что Зарудин, особенно за
последнее время, стал невнимателен к его поучениям, рассеян, занят какой-то, видимо, гнетущей его мыслью, хотя догадывался, что эта мысль витала на Васильевском острове, где
в то
время жила в глубоком уединении покинувшая мужа «соломенная вдова» — графиня Аракчеева.
За
последнее время могущества графа Орлицкий был объездным врачом
в поселениях полка короля Прусского. Этот полк Алексей Андреевич по этой причине особенно любил и
проживал по неделям
в особо предназначенной для него связи
в 3-й поселенной, роте у Ложитовского моста, выстроенного производителем работ Алексеем Федоровичем Львовым. Здесь граф разговаривал с бабами, слушал их сплетни, заходил к поселянкам
в отсутствие хозяев.
Впрочем, граф и на самом деле бывал
в своем доме лишь наездом,
живя за
последнее время постоянно
в Грузине, имении, лежавшем на берегу Волхова,
в Новгородской губернии, подаренном ему вместе с 2500 душ крестьян императором Павлом и принадлежавшем прежде князю Меньшикову. Даже
в свои приезды
в Петербург он иногда останавливался не
в своем доме, а
в Зимнем дворце, где ему было всегда готово помещение.
Девять лет
прожила старушка
в семье Хомутовых и умерла, когда ее воспитаннице минуло семнадцать лет, подарив ей перед смертью свою библиотеку, кольцо из волос Шарлотты Корде, присланное покойной из Парижа ее двоюродным внуком, также погибшим или пропавшим без вести во
время первой революции, что служило неистощимою темой для разговоров между ученицей и воспитательницей, причем
последняя описывала своего «brave petit fils» яркими красками безграничной любви.
— Ужасная! — отвечал Абреев. — Он
жил с madame Сомо. Та бросила его, бежала за границу и оставила триста тысяч векселей за его поручительством… Полковой командир два года спасал его, но
последнее время скверно вышло: государь узнал и велел его исключить из службы… Теперь его, значит, прямо
в тюрьму посадят… Эти женщины, я вам говорю, хуже змей жалят!.. Хоть и говорят, что денежные раны не смертельны, но благодарю покорно!..
— Ты у него
в Москве
последнее время жила?
Павел кончил курс кандидатом и посбирывался ехать к отцу: ему очень хотелось увидеть старика, чтобы покончить возникшие с ним
в последнее время неудовольствия; но одно обстоятельство останавливало его
в этом случае:
в тридцати верстах от их усадьбы
жила Фатеева, и Павел очень хорошо знал, что ни он, ни она не утерпят, чтобы не повидаться, а это может узнать ее муж — и пойдет прежняя история.
— Да, я теперь понимаю вас… У вас есть свой мирок,
в котором вы
живете. Понимаю и то, почему вы
в последнее время заметно отвернулись от меня.
Варвара Петровна тотчас же поспешила заметить, что Степан Трофимович вовсе никогда не был критиком, а, напротив, всю жизнь
прожил в ее доме. Знаменит же обстоятельствами первоначальной своей карьеры, «слишком известными всему свету», а
в самое
последнее время — своими трудами по испанской истории; хочет тоже писать о положении теперешних немецких университетов и, кажется, еще что-то о дрезденской Мадонне. Одним словом, Варвара Петровна не захотела уступить Юлии Михайловне Степана Трофимовича.
— Да чего больше сказывать-то!
жила я, сударь,
в этой обители еще года с два, ну, конечно, и поприобыкла малость, да и вижу, что супротивничеством ничего не возьмешь, — покорилась тоже. Стали меня «стричься» нудить — ну, и остриглась, из Варвары Варсонофией сделалась: не что станешь делать.
В последнее время даже милостыню сбирать доверили, только не
в Москву пустили, а к сибирским сторонам…
Слушая печальные, мягкие слова, Павел вспоминал, что при жизни отца мать была незаметна
в доме, молчалива и всегда
жила в тревожном ожидании побоев. Избегая встреч с отцом, он мало бывал дома
последнее время, отвык от матери и теперь, постепенно трезвея, пристально смотрел на нее.
— Вообще — чудесно! — потирая руки, говорил он и смеялся тихим, ласковым смехом. — Я, знаете,
последние дни страшно хорошо
жил — все
время с рабочими, читал, говорил, смотрел. И
в душе накопилось такое — удивительно здоровое, чистое. Какие хорошие люди, Ниловна! Я говорю о молодых рабочих — крепкие, чуткие, полные жажды все понять. Смотришь на них и видишь — Россия будет самой яркой демократией земли!
Последнее время он
жил в Петербурге.
Вот
в это-то
время, когда я
проживал последние деньги, познакомился с одним семейством, некими Курносовыми.
Дом
в Петербурге, где
жила графиня, оказался обремененным двумя закладными, кроме долга кредитного общества, и к этому
времени закладные были просрочены, и бедная графиня могла лишиться
последнего собственного крова.
— Полно, мама, много ли я для тебя сделал! Вот разве
в будущем пойдет лучше… — откликнулся Дмитрий Павлович. — Оно на это и похоже.
Последнее время хозяйский сын оказывает мне такое доверие, что все удивляются — постоянно старается оставлять ключ от кассы у меня… А только и тогда я не думаю, чтобы Елизавета Петровна была у нас счастливой. Она привыкла
жить в лучшей обстановке…
В первое
время своей жизни,
в детстве, человек
живет больше для тела: есть, пить, играть, веселиться. Это первая ступень. Что больше подрастает человек, то всё больше и больше начинает заботиться о суждении людей, среди которых
живет, и ради этого суждения забывает о требованиях тела: об еде, питье, играх, увеселениях. Это вторая ступень. Третья ступень, и
последняя, это та, когда человек подчиняется больше всего требованиям души и для души пренебрегает и телесными удовольствиями и славой людской.
— Да… Но, впрочем,
последнее время я
жил в провинции, — отвечал Калинович.
— Меня, собственно, Михайло Сергеич, не то убивает, — возразила она, — я знаю, что отец уж
пожил… Я буду за него молиться, буду поминать его; но, главное, мне хотелось хоть бы еще раз видеться с ним
в этой жизни… точно предчувствие какое было: так я рвалась
последнее время ехать к нему; но Якову Васильичу нельзя было… так ничего и не случилось, что думала и чего желала.
«Сие
последнее известие основано им на предании, полученном
в 1748 году от яикского войскового атамана Ильи Меркурьева, которого отец, Григорий, был также войсковым атаманом,
жил сто лет, умер
в 1741 году и слышал
в молодости от столетней же бабки своей, что она, будучи лет двадцати от роду, знала очень старую татарку, по имени Гугниху, рассказывавшую ей следующее: «Во
время Тамерлана один донской казак, по имени Василий Гугна, с 30 человеками товарищей из казаков же и одним татарином, удалился с Дона для грабежей на восток, сделал лодки, пустился на оных
в Каспийское море, дошел до устья Урала и, найдя окрестности оного необитаемыми, поселился
в них.
К чему эта дешевая тревога из пустяков, которую я замечаю
в себе
в последнее время и которая мешает
жить и глядеть ясно на жизнь, о чем уже заметил мне один глубокомысленный критик, с негодованием разбирая мою
последнюю повесть?» Но, раздумывая и сетуя, я все-таки оставался на месте, а между тем болезнь одолевала меня все более и более, и мне наконец стало жаль оставить теплую комнату.
На своих заводах Лаптев всего был раз, десятилетним мальчиком, когда он приезжал
в Россию из-за границы, где родился, получил воспитание и
жил до
последнего времени.