Неточные совпадения
Старушка вскоре после отъезда нашего героя в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со стороны его обмана, что, не поспавши три
ночи сряду, решилась
ехать в город, несмотря
на то что лошади не были подкованы, и там узнать наверно, почем ходят мертвые души и уж не промахнулась ли она, боже сохрани, продав их, может быть, втридешева.
«Осел! дурак!» — думал Чичиков, сердитый и недовольный во всю дорогу.
Ехал он уже при звездах.
Ночь была
на небе. В деревнях были огни. Подъезжая к крыльцу, он увидел в окнах, что уже стол был накрыт для ужина.
Слезши с лошадей, дамы вошли к княгине; я был взволнован и поскакал в горы развеять мысли, толпившиеся в голове моей. Росистый вечер дышал упоительной прохладой. Луна подымалась из-за темных вершин. Каждый шаг моей некованой лошади глухо раздавался в молчании ущелий; у водопада я напоил коня, жадно вдохнул в себя раза два свежий воздух южной
ночи и пустился в обратный путь. Я
ехал через слободку. Огни начинали угасать в окнах; часовые
на валу крепости и казаки
на окрестных пикетах протяжно перекликались…
«В неделю, скажет, набросать подробную инструкцию поверенному и отправить его в деревню, Обломовку заложить, прикупить земли, послать план построек, квартиру сдать, взять паспорт и
ехать на полгода за границу, сбыть лишний жир, сбросить тяжесть, освежить душу тем воздухом, о котором мечтал некогда с другом, пожить без халата, без Захара и Тарантьева, надевать самому чулки и снимать с себя сапоги, спать только
ночью,
ехать, куда все
едут, по железным дорогам,
на пароходах, потом…
Хотя было уже не рано, но они успели заехать куда-то по делам, потом Штольц захватил с собой обедать одного золотопромышленника, потом
поехали к этому последнему
на дачу пить чай, застали большое общество, и Обломов из совершенного уединения вдруг очутился в толпе людей. Воротились они домой к поздней
ночи.
— Нет, наша редакция вся у Сен-Жоржа сегодня, оттуда и
поедем на гулянье. А
ночью писать и чем свет в типографию отсылать. До свидания.
Шестнадцатого апреля, почти шесть месяцев после описанного мною дня, отец вошел к нам
на верх, во время классов, и объявил, что нынче в
ночь мы
едем с ним в деревню. Что-то защемило у меня в сердце при этом известии, и мысль моя тотчас же обратилась к матушке.
Она знала все подробности его жизни. Он хотел сказать, что не спал всю
ночь и заснул, но, глядя
на ее взволнованное и счастливое лицо, ему совестно стало. И он сказал, что ему надо было
ехать дать отчет об отъезде принца.
Лицо его стало мрачнее
ночи, он с презрением улыбнулся, грозно взглянул
на дворню и
поехал шагом около двора.
Весь день и вчера всю
ночь писали бумаги в Петербург; не до посетителей было, между тем они приезжали опять предложить нам стать
на внутренний рейд. Им сказано, что хотим стать дальше, нежели они указали. Они
поехали предупредить губернатора и завтра хотели быть с ответом. О береге все еще ни слова: выжидают, не уйдем ли. Вероятно, губернатору велено не отводить места, пока в Едо не прочтут письма из России и не узнают, в чем дело, в надежде, что, может быть, и
на берег выходить не понадобится.
Мы отлично уснули и отдохнули. Можно бы
ехать и
ночью, но не было готового хлеба, надо ждать до утра, иначе нам, в числе семи человек, трудно будет продовольствоваться по станциям
на берегах Маи. Теперь предстоит
ехать шестьсот верст рекой, а потом опять сто восемьдесят верст верхом по болотам. Есть и почтовые тарантасы, но все предпочитают
ехать верхом по этой дороге, а потом до Якутска
на колесах, всего тысячу верст. Всего!
Когда мы стали жаловаться
на дорогу, Вандик улыбнулся и, указывая бичом
на ученую партию, кротко молвил: «А капитан хотел вчера
ехать по этой дороге
ночью!» Ручейки, ничтожные накануне, раздулись так, что лошади шли по брюхо в воде.
От слободы Качуги пошла дорога степью; с Леной я распрощался. Снегу было так мало, что он не покрыл траву; лошади паслись и щипали ее, как весной.
На последней станции все горы; но я
ехал ночью и не видал Иркутска с Веселой горы. Хотел было доехать бодро, но в дороге сон неодолим. Какое неловкое положение ни примите, как ни сядьте, задайте себе урок не заснуть, пугайте себя всякими опасностями — и все-таки заснете и проснетесь, когда экипаж остановится у следующей станции.
Но кто середи
ночи, блещут или не блещут звезды,
едет на огромном вороном коне?
— Что это, я спала? Да… колокольчик… Я спала и сон видела: будто я
еду, по снегу… колокольчик звенит, а я дремлю. С милым человеком, с тобою
еду будто. И далеко-далеко… Обнимала-целовала тебя, прижималась к тебе, холодно будто мне, а снег-то блестит… Знаешь, коли
ночью снег блестит, а месяц глядит, и точно я где не
на земле… Проснулась, а милый-то подле, как хорошо…
Любила, чтоб к ней губернатор изредка заехал с визитом, чтобы приезжее из Петербурга важное или замечательное лицо непременно побывало у ней и вице-губернаторша подошла, а не она к ней, после обедни в церкви поздороваться, чтоб, когда
едет по городу, ни один встречный не проехал и не прошел, не поклонясь ей, чтобы купцы засуетились и бросили прочих покупателей, когда она явится в лавку, чтоб никогда никто не сказал о ней дурного слова, чтобы дома все ее слушались, до того чтоб кучера никогда не курили трубки
ночью, особенно
на сеновале, и чтоб Тараска не напивался пьян, даже когда они могли бы делать это так, чтоб она не узнала.
— В первом-то часу
ночи?
Поедем — ка лучше спать. До свиданья, Жан. До свиданья, Сторешников. Разумеется, вы не будете ждать Жюли и меня
на ваш завтрашний ужин: вы видите, как она раздражена. Да и мне, сказать по правде, эта история не нравится. Конечно, вам нет дела до моего мнения. До свиданья.
Тогда Поликрат захотел сам
ехать к Оройтесу — смотреть его богатства. В эту самую
ночь дочь Поликрата увидела во сне, что он будто висит
на воздухе. Дочь и стала просить отца, чтоб он не ездил к Оройтесу; но отец рассердился и сказал, что он ее не отдаст замуж, если она не замолчит сейчас. А дочь сказала: «Я рада никогда не идти замуж, только не езди ты к Оройтесу: я боюсь, что с тобой случится беда».
На половине дороги съехался он с знакомым купцом и с ним вместе остановился ночевать. Они напились чаю вместе и легли спать в двух комнатах рядом. Аксенов не любил долго спать; он проснулся среди
ночи и, чтобы легче холодком было
ехать, взбудил ямщика и велел запрягать. Потом вышел в черную избу, расчелся с хозяином и уехал.
Но в эту
ночь, как нарочно, загорелись пустые сараи, принадлежавшие откупщикам и находившиеся за самым Машковцевым домом. Полицмейстер и полицейские действовали отлично; чтоб спасти дом Машковцева, они даже разобрали стену конюшни и вывели, не опаливши ни гривы, ни хвоста, спорную лошадь. Через два часа полицмейстер, парадируя
на белом жеребце,
ехал получать благодарность особы за примерное потушение пожара. После этого никто не сомневался в том, что полицмейстер все может сделать.
Я не прерывал его. Тогда он рассказал мне, что прошлой
ночью он видел тяжелый сон: он видел старую, развалившуюся юрту и в ней свою семью в страшной бедности. Жена и дети зябли от холода и были голодны. Они просили его принести им дрова и прислать теплой одежды, обуви, какой-нибудь
еды и спичек. То, что он сжигал, он посылал в загробный мир своим родным, которые, по представлению Дерсу,
на том свете жили так же, как и
на этом.
На Кавказе тогда война была. По дорогам ни днем, ни
ночью не было проезда. Чуть кто из русских отъедет или отойдет от крепости, татары или убьют, или уведут в горы. И было заведено, что два раза в неделю из крепости в крепость ходили провожатые солдаты. Спереди и сзади идут солдаты, а в средине
едет народ.
Три дня ели кобылу, бузу пили, покойника поминали. Все татары дома были.
На четвертый день, видит Жилин, в обед куда-то собираются. Привели лошадей, убрались и
поехали человек 10, и красный
поехал: только Абдул дома остался. Месяц только народился,
ночи еще темные были.
А
ехавши домой, всю дорогу про ласковых, пригожих сестриц продумал; особенно старшая вспоминалась ему. Вплоть до зари больше половины
ночи продумал про нее Никитушка; встал поутру — а
на уме опять та же сестрица.
— Помер, сердечный, — продолжала Манефа. —
На Введеньев день в Городец
на базар
поехал,
на обратном пути застань его вьюга, сбился с дороги, плутал целую
ночь, промерз. Много ль надо старику? Недельки три поболел и преставился…
А Марье Гавриловне с каждым днем хуже да хуже. От
еды, от питья ее отвадило, от сна отбило, а думка каждую
ночь мокрехонька… Беззаветная, горячая любовь к своей «сударыне» не дает Тане покою ни днем, ни
ночью. «Перемогу страхи-ужасы, — подумала она, —
на себя грех сойму,
на свою голову сворочу силу демонскую, а не дам хилеть да болеть моей милой сударыне. Пойду в Елфимово — что будет, то и будь».
В одну
ночь товарища, с которым я за границу
поехал, перевели благополучно,
на другую
ночь за мною пришли…
Гости один за другим разъезжались… Прежде всех в дорогу пустился удельный голова с Ариной Васильевной. Спешил он пораньше добраться домой, чтоб
на ночь залечь во ржах
на любимую перепелиную охоту. Поспешно уехал и Марко Данилыч с дочерью.
Поехал не прямо домой: ожидая с Низовья рыбного каравана, решил встретить его
на пристани, кстати же в городе были у него и другие дела.
Жаль мне было Парижа, почти до слез жаль. Помню, как последний вечер я до поздней
ночи бродил по улицам и бульварам, усталый, очутился около церкви Мадлены, сел
на скамью и глубоко загрустил. Но
ехать было надо. И я
поехал.
— Отлично. Значит, мы сейчас догоним обозы, а потом и к молокану. — Да бог с вами, Иван Иваныч! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Куда вы
на ночь поедете? Вы поужинайте
на здоровьечко и переночуйте, а завтра, бог даст, утречком
поедете и догоните кого надо!
Осенняя
ночь длинна, и потому неизвестно, когда он попал в овражек; но
на другой день, часов в восемь утра,
поехав на охоту, молодой Багров нашел его уже мертвым и совершенно окоченевшим.
Приказала ему и день и
ночь ехать на переменных.
Я думал, что мы уж никогда не
поедем, как вдруг, о счастливый день! мать сказала мне, что мы
едем завтра. Я чуть не сошел с ума от радости. Милая моя сестрица разделяла ее со мной, радуясь, кажется, более моей радости. Плохо я спал
ночь. Никто еще не вставал, когда я уже был готов совсем. Но вот проснулись в доме, начался шум, беготня, укладыванье, заложили лошадей, подали карету, и, наконец, часов в десять утра мы спустились
на перевоз через реку Белую. Вдобавок ко всему Сурка был с нами.
Все там было свое как-то: нажгут дома,
на происшествие
поедешь, лошадки фыркают, обдавая тонким облаком взметенного снега,
ночь в избе,
на соломе, спор с исправником, курьезные извороты прикосновенных к делу крестьян, или езда теплою вешнею
ночью, проталины, жаворонки так и замирают, рея в воздухе, или, наконец, еще позже,
едешь и думаешь… тарантасик подкидывает, а поле как посеребренное, и по нем ходят то тяжелые драхвы, то стальнокрылые стрепеты…
Шитье ратницкой амуниции шло дни и
ночи напролет. Все, что могло держать в руке иглу, все было занято. Почти во всяком мещанском домишке были устроены мастерские. Тут шили рубахи, в другом месте — ополченские кафтаны, в третьем — стучали сапожными колодками.
Едешь, бывало, темною
ночью по улице — везде горят огни, везде отворены окна, несмотря
на глухую осень, и из окон несется пар, говор, гам, песни…
— А потом, вскоре, дочка с судебным следователем сбежала — тоже любимочка была. И тут дым коромыслом у них пошел; хотела было Марья Петровна и к губернатору-то
на суд
ехать и прошение подавать, да
ночью ей, слышь, видение было: Савва Силыч, сказывают, явился, простить приказал. Ну, простила, теперь друг к дружке в гости ездят.
Ночь была совершенно темная, а дорога страшная — гололедица. По выезде из города сейчас же надобно было
ехать проселком. Телега
на каждом шагу готова была свернуться набок. Вихров почти желал, чтобы она кувырнулась и сломала бы руку или ногу стряпчему, который начал становиться невыносим ему своим усердием к службе. В селении, отстоящем от города верстах в пяти, они, наконец, остановились. Солдаты неторопливо разместились у выходов хорошо знакомого им дома Ивана Кононова.
Не ограничиваясь расспросами в передней, он обегал вниз и узнал от кучеров, куда именно
поехал Вихров; те сказали ему, что
на постоялый двор, он съездил
на другой день и
на постоялый двор, где ему подтвердили, что воздвиженский барин действительно приезжал и всю
ночь почти сидел у г-жи Фатеевой, которая у них останавливалась.
Вихров в ту же
ночь поехал в Новоперхов, где разбойники содержались в остроге; приехав в этот городишко наутре, он послал городничему отношение, чтобы тот выслал к нему за конвоем атамана Гулливого, есаула Сарапку и крестьянку Елизавету Семенову, а сам лег отдохнуть
на диван и сейчас же заснул крепчайшим сном, сквозь который он потом явственно начал различать какой-то странный шум.
Как-то в августовскую
ночь Н.И. Пастухов, закупив провизии,
поехал на дачу
на извозчике.
На Поклонной горе ватага остановила извозчика и бросилась к пролетке, а Н.И. Пастухов сидит и курит.
Ночью в такую пору
ехать решительно невозможно; поэтому и бывает, что отъедешь в сутки верст с сорок, да и славословишь остальное время имя господне
на станции.
— Спят, мол; известно, мол, что им делать, как не спать!
ночью едем — в карете спим, днем стоим —
на квартере спим.
Едем мы другую станцию, дело было
ночью, ямщик-от наш и прикурнул маленько
на козлах.
Они были сильно испуганы и всю
ночь не спали, ожидая каждую минуту, что к ним постучат, но не решились выдать ее жандармам, а утром вместе с нею смеялись над ними. Однажды она, переодетая монахиней,
ехала в одном вагоне и
на одной скамье со шпионом, который выслеживал ее и, хвастаясь своей ловкостью, рассказывал ей, как он это делает. Он был уверен, что она
едет с этим поездом в вагоне второго класса,
на каждой остановке выходил и, возвращаясь, говорил ей...
Жизнь он вел умеренную и размеренную, часы
еды были определенные, вставал и ложился в определенный час. Но часто по
ночам звонили звонки, он уезжал
на час,
на два к экстренному больному; после этого вставал утром с головною болью и весь день ходил хмурый.
Все время жевали, только во время
еды и
на ночь вынимали изо рта.
Всю
ночь он
ехал безостановочно.
На заре, приближаясь к одному перекрестку, увидел он догорающий костер и сидящего близ него Михеича. Обе его лошади паслись неподалеку, оседланные.
— Тише, тише! — кричал он во время приступов боли кучеру.
Ехали тихо и в день отъехали только двадцать пять верст. К
ночи припадки желудочной боли усилились. Экипаж остановился. Князя внесли в хату, стоявшую
на дороге. Он несколько раз спрашивал...
Но самым невероятным мне всегда казалось именно это: как тогдашняя — пусть даже зачаточная — государственная власть могла допустить, что люди жили без всякого подобия нашей Скрижали, без обязательных прогулок, без точного урегулирования сроков
еды, вставали и ложились спать когда им взбредет в голову; некоторые историки говорят даже, будто в те времена
на улицах всю
ночь горели огни, всю
ночь по улицам ходили и ездили.
— Коли злой человек, батюшка, найдет, так и тройку остановит. Хоть бы наше теперь дело:
едем путем-дорогой, а какую защиту можем сделать? Ни оружия при себе не имеешь… оробеешь… а он, коли
на то пошел, ему себя не жаль, по той причине, что в нем — не к
ночи будь сказано — сам нечистой сидит.