Неточные совпадения
Ее не любили в губернии, ужасно кричали по поводу ее брака
с Одинцовым, рассказывали про нее всевозможные небылицы, уверяли, что она помогала
отцу в его шулерских проделках, что и за границу она
ездила недаром, а из необходимости скрыть несчастные последствия…
По приезде адмирала епископ сделал ему визит. Его сопровождала свита из четырех миссионеров, из которых двое были испанские монахи, один француз и один китаец, учившийся в знаменитом римском училище пропаганды. Он сохранял свой китайский костюм, чтоб свободнее
ездить по Китаю для сношений
с тамошними христианами и для обращения новых. Все они завтракали у нас; разговор
с епископом, итальянцем, происходил на французском языке, а
с китайцем
отец Аввакум говорил по-латыни.
Корею, в политическом отношении, можно было бы назвать самостоятельным государством; она управляется своим государем, имеет свои постановления, свой язык; но государи ее, достоинством равные степени королей, утверждаются на престоле китайским богдыханом. Этим утверждением только и выражается зависимость Кореи от Китая, да разве еще тем, что из Кореи
ездят до двухсот человек ежегодно в Китай поздравить богдыхана
с Новым годом. Это похоже на зависимость отделенного сына, живущего своим домом, от дома
отца.
Тогда Поликрат захотел сам ехать к Оройтесу — смотреть его богатства. В эту самую ночь дочь Поликрата увидела во сне, что он будто висит на воздухе. Дочь и стала просить
отца, чтоб он не
ездил к Оройтесу; но
отец рассердился и сказал, что он ее не отдаст замуж, если она не замолчит сейчас. А дочь сказала: «Я рада никогда не идти замуж, только не
езди ты к Оройтесу: я боюсь, что
с тобой случится беда».
Они никогда не сближались потом. Химик
ездил очень редко к дядям; в последний раз он виделся
с моим
отцом после смерти Сенатора, он приезжал просить у него тысяч тридцать рублей взаймы на покупку земли.
Отец мой не дал; Химик рассердился и, потирая рукою нос,
с улыбкой ему заметил: «Какой же тут риск, у меня именье родовое, я беру деньги для его усовершенствования, детей у меня нет, и мы друг после друга наследники». Старик семидесяти пяти лет никогда не прощал племяннику эту выходку.
Между рекомендательными письмами, которые мне дал мой
отец, когда я ехал в Петербург, было одно, которое я десять раз брал в руки, перевертывал и прятал опять в стол, откладывая визит свой до другого дня. Письмо это было к семидесятилетней знатной, богатой даме; дружба ее
с моим
отцом шла
с незапамятных времен; он познакомился
с ней, когда она была при дворе Екатерины II, потом они встретились в Париже, вместе
ездили туда и сюда, наконец оба приехали домой на отдых, лет тридцать тому назад.
Перед окончанием моего курса Химик уехал в Петербург, и я не видался
с ним до возвращения из Вятки. Несколько месяцев после моей женитьбы я
ездил полутайком на несколько дней в подмосковную, где тогда жил мой
отец. Цель этой поездки состояла в окончательном примирении
с ним, он все еще сердился на меня за мой брак.
Прежде езжала она на соборы
с отцом и матерью, но вот уже четыре года минуло, как паралич приковал к постели ее мать, и Катенька
ездит к Луповицким одна либо со Степаном Алексеичем.
Родных он чуждался; к
отцу ездил только по большим праздникам, причем дедушка неизменно дарил ему красную ассигнацию;
с сестрами совсем не виделся и только
с младшим братом, Григорием, поддерживал кой-какие сношения, но и то как будто исподтишка.
В разных странах доводилось мне быть: чуть не всю Россию объехал, в Сибири только не бывал да на Кавказе, в Австрийском царстве
с Белокриницкими
отцами до самой Вены доезжал, в Молдове был, в Туретчине, Гробу Господню поклонялся, в Египетскую страну во славный град Александрию
ездил…
— О брате вздумала… Патап на ум пришел… Знался он
с отцом-то Михаилом,
с тем красноярским игумном… Постом к нему в гости
ездил…
с тем… Ну,
с тем самым человеком…
Про Иргиз говорили: знаком был он матери Манефе; до игуменства чуть не каждый год туда
ездила и гащивала в тамошних женских обителях по месяцу и дольше… Василий Борисыч также коротко знал Иргизские монастыри. Долго он рассуждал
с Манефой о благолепии тамошних церквей, о стройном порядке службы, о знаменитых певцах
отца Силуяна, о пространном и во всем преизобильном житии тамошних иноков и стариц.
Льюис жил в пригороде Лондона, в комфортабельном коттедже, где они
с Джордж Элиот принимали каждую неделю в дообеденные часы. Вся тогдашняя свободомыслящая интеллигенция
ездила к автору"Адама Бида"и"Мидльмарча", не смущаясь тем, что она не была подлинной мистрисс Льюис. При
отце жил и его уже очень взрослый сын от первого брака — и всегда был тут во время этих приемов.
В Малом театре на представлении, сколько помню, «Женитьбы» совершенно неожиданно дядя заметил из кресел амфитеатра моего
отца.
С ним мы не видались больше четырех лет. Он
ездил также к выпуску сестры из института, и мы
с дядей ждали его в Москву вместе
с нею и теткой и ничего не знали, что они уже третий день в Москве, в гостинице Шевалдышева, куда он меня и взял по приезде наших дам из Петербурга.
Он наскоро собрался и уехал. На каникулы мы
ездили к нему, но затем вернулись опять в Житомир, так как в Дубно не было гимназии. Ввиду этого
отец через несколько месяцев попросил перевода и был назначен в уездный город Ровно. Там он заболел, и мать
с сестрой уехали к нему.
Кроме обыкновенных прогулок пешком ежедневно поутру и к вечеру, мать очень часто
ездила в поле прокатываться, особенно в серенькие дни, вместе
с отцом, со мною и сестрицей на длинных крестьянских дрогах,
с которыми я познакомился еще в Парашине.
Отец ездил для этого дела в город Лукоянов и подал там просьбу, он проездил гораздо более, чем предполагал, и я
с огорчением увидел после его возвращения, что мать ссорилась
с ним за то — и не один раз.
Заметив, что дорога мне как будто полезна, мать
ездила со мной беспрестанно: то в подгородные деревушки своих братьев, то к знакомым помещикам; один раз, не знаю куда, сделали мы большое путешествие;
отец был
с нами.
Мать обыкновенно скоро утомлялась собираньем ягод и потому садилась на дроги, выезжала на дорогу и каталась по ней час и более, а потом заезжала за нами; сначала мать каталась одна или
с отцом, но через несколько дней я стал проситься, чтоб она брала меня
с собою, и потом я уже всегда
ездил прогуливаться
с нею.
Здоровье матери было лучше прежнего, но не совсем хорошо, а потому, чтоб нам можно было воспользоваться летним временем, в Сергеевке делались приготовления к нашему переезду: купили несколько изб и амбаров; в продолжение Великого поста перевезли и поставили их на новом месте, которое выбирать
ездил отец мой сам; сколько я ни просился, чтоб он взял меня
с собою, мать не отпустила.
— Да это она и есть, сокол ты наш, она-то и есть, Рязанская-то. Мы на самом кресте живем. Вот прямо пойдет Муромская, а налево Владимирская, а сюда вправо на Рязань! Да не
езди теперь, родимый ты наш, не
езди теперь, не такая пора; больно стали шалить на дороге. Вот вчера целый обоз
с вином ограбили. А теперь еще, говорят, татары опять проявились. Переночуй у нас, батюшка ты наш,
отец ты наш, сокол ты наш, сохрани бог, долго ль до беды!
На следующий день я видел Зинаиду только мельком: она
ездила куда-то
с княгинею на извозчике. Зато я видел Лушина, который, впрочем, едва удостоил меня привета, и Малевского. Молодой граф осклабился и дружелюбно заговорил со мною. Из всех посетителей флигелька он один умел втереться к нам в дом и полюбился матушке.
Отец его не жаловал и обращался
с ним до оскорбительности вежливо.
Отец мой каждый день выезжал верхом; у него была славная рыже-чалая английская лошадь,
с длинной тонкой шеей и длинными ногами, неутомимая и злая. Ее звали Электрик. Кроме
отца, на ней никто
ездить не мог. Однажды он пришел ко мне в добром расположении духа, чего
с ним давно не бывало; он собирался выехать и уже надел шпоры. Я стал просить его взять меня
с собою.
Лицо это было некто Четвериков, холостяк, откупщик нескольких губерний, значительный участник по золотым приискам в Сибири. Все это, впрочем, он наследовал от
отца и все это шло заведенным порядком, помимо его воли. Сам же он был только скуп, отчасти фат и все время проводил в том, что читал французские романы и газеты, непомерно ел и
ездил беспрестанно из имения, соседнего
с князем, в Сибирь, а из Сибири в Москву и Петербург. Когда его спрашивали, где он больше живет, он отвечал: «В экипаже».
Частые переходы от задумчивости к тому роду ее странной, неловкой веселости, про которую я уже говорил, повторение любимых слов и оборотов речи папа, продолжение
с другими начатых
с папа разговоров — все это, если б действующим лицом был не мой
отец и я бы был постарше, объяснило бы мне отношения папа и Авдотьи Васильевны, но я ничего не подозревал в то время, даже и тогда, когда при мне папа, получив какое-то письмо от Петра Васильевича, очень расстроился им и до конца августа перестал
ездить к Епифановым.
Мой
отец тоже признавал этот способ воспитания, хотя мы
с ним были вместе
с тем большими друзьями, ходили на охоту и по нескольку дней, товарищами, проводили в лесах и болотах. В 12 лет я отлично стрелял и дробью и пулей,
ездил верхом и был неутомим на лыжах. Но все-таки я был безобразник, и будь у меня такой сын теперь, в XX веке, я, несмотря ни на что, обязательно порол бы его.
Он довольно охотно
ездил в Головлево, особливо
с тех пор, как вышел в офицеры, но не потому, чтобы находил удовольствие беседовать
с отцом, а просто потому, что всякого человека, не отдавшего себе никакого отчета в жизненных целях, как-то инстинктивно тянет в свое место.
С этого же дня поднялась сутолока и возня в доме. Мы должны были уехать через месяц… Барбале плакала, Михако смотрел мне в глаза, даже бабушкины слуги сочувственно покачивали головами, глядя на меня.
С отцом я была неразлучна… Мы
ездили в горы, упиваясь нашим одиночеством, и наговаривались вдоволь во время этих чудесных прогулок.
Четыре года
с лишком провел он в Мекленбурге, в Силезии, в Карлсруэ,
ездил в Бельгию, в Англию, трудился добросовестно, приобрел познания: нелегко они ему давались; но он выдержал искус до конца, и вот теперь, уверенный в самом себе, в своей будущности, в пользе, которую он принесет своим землякам, пожалуй, даже всему краю, он собирается возвратиться на родину, куда
с отчаянными заклинаниями и мольбами в каждом письме звал его
отец, совершенно сбитый
с толку эманципацией, разверстанием угодий, выкупными сделками новыми порядками, одним словом…
Вот каким образом происходило дело: месяца за два до приезда Алексея Степаныча, Иван Петрович Каратаев
ездил зачем-то в Уфу и привез своей жене эту городскую новость; Александра Степановна (я сказал о ее свойствах) вскипела негодованием и злобой; она была коновод в своей семье и вертела всеми, как хотела, разумеется кроме
отца; она обратила в шпионы одного из лакеев Алексея Степаныча, и он сообщал ей все подробности об образе жизни и о любви своего молодого барина; она нашла какую-то кумушку в Уфе, которая разнюхала, разузнала всю подноготную и написала ей длинную грамоту,
с помощию отставного подьячего, составленную из городских вестей и сплетен дворни в доме Зубина, преимущественно со слов озлобленных приданых покойной мачехи.
Батюшка
отец Илиодор, настоятель сельской церкви, находящейся в версте от Восходного, преподает Закон Божий Наташе. Все это зимою, а летом генеральша Мария Павловна
ездит лечиться на теплые воды и возит
с собой Наташу. Потом путешествует по Европе.
Он исполнял свои обязанности
с каким-то наслаждением, и Дарье Николаевне все чаще и чаще приходилось
ездить для переговоров к попу,
отцу Варфоломею, так как не проходило недели — двух, чтобы Степан кого-нибудь да не засекал до смерти.
Минуты чрез две она мне уже рассказывала свою историю: родилась она в Гамбурге,
отец ее какой-то, как бишь она говорила, референдариус, полюбился ей какой-то капитан купеческого корабля, она
с ним бежала. Он ее бросил. В Берлине попала она в руки мадамы, которая каждый год
ездит за товаром.
Отец и мать
ездили в собор помолиться и еще куда-то, по своим делам, но меня
с собою не брали, боясь жестоких крещенских морозов.
— Очень вы
с отцом вашим браните меня, так можете и не
ездить ко мне, — объяснила та ему прямо и пошла.
Но это не украшало
отца, не гасило брезгливость к нему, в этом было даже что-то обидное, принижающее.
Отец почти ежедневно
ездил в город как бы для того, чтоб наблюдать, как умирает монах.
С трудом, сопя, Артамонов старший влезал на чердак и садился у постели монаха, уставив на него воспалённые, красные глаза. Никита молчал, покашливая, глядя оловянным взглядом в потолок; руки у него стали беспокойны, он всё одёргивал рясу, обирал
с неё что-то невидимое. Иногда он вставал, задыхаясь от кашля.
К рождеству мужики проторили в сугробах узкие дорожки. Стало возможно
ездить гусем. По давно заведенному обычаю, все окрестные священники и дьячки, вместе
с попадьями, дьяконицами и дочерями, съезжались на встречу Нового года в село Шилово, к
отцу Василию, который к тому же на другой день, 1 января, бывал именинником. Приезжали также местные учители, псаломщики и различные молодые люди духовного происхождения, ищущие невест.
Мендель-отец приходил к моему дяде, и они
ездили куда-то вместе,
с заступничеством…
Авив гораздо дельнее. Он и по смерти
отца не прикончит своего дела, будет торговать ситцем, сидеть в амбаре,
ездить к Макарию, на ярмарку, и якшаться
с"азиатами".
Тогда началась чудосия, ибо гордый своим майорством
отец мой отнюдь не был доволен этою оляпкою и сейчас же пустил при всех на воздух казацкое слово и надписал на письме: «Не буду готовиться — не
езди», и послал лист назад, даже незапечатанный; но архиерей по доброте и благоразумию действительно был достоин своего великолепия, ибо он ни за что не рассердился, а в свою очередь оборотил письмо
с новым надписанием: «Не ожесточайся! Сказал, буду — и буду»
Станового же должность
отцу моему нравилась, потому что, знаете, он и сечет и
с саблюкой
ездит, и все у него как бы подобно до полкового.
— Следует, что он к ним
ездил, ну, и здесь был слух, что он на этой сестре женится, а вышло вздор. Она была, знаете, только, как я придумал, громовой отвод, а интригу-то он вел
с этой молодой барыней, дочерью Ваньковской: я ее не знаю, должна быть хорошенькая, а
с отцом хорошо был по клубу знаком: человек был умный, оборотливый; мать тоже знаю, видал в одном доме.
Мысль наткнулась на новую тропу — что, если и в самом деле продать тут всё и уехать
с деньгами в город, а там исподволь приглядеть тихую девицу, жениться и открыть торговлю? Здесь — жить не дадут, будут дразнить
отцовыми делами, будут напоминать, как он
ездил за доктором, а Христина в этом поможет людям, в случае если дело
с нею не сойдётся, — она не зря говорит, что без неё — затравят! Он долго путался в этих противоречивых мыслях, ставя себя так и эдак и нигде не видя твёрдой почвы.
Равновесие в их жизни нарушалось только одним сторонним обстоятельством:
отец Пеллегрины,
с двадцати лет состоявший при своем семействе,
с выходом дочери замуж вдруг заскучал и начал страстно молиться богу, но он совсем не обнаруживал стремления жениться, а показал другую удивительную слабость: он поддался влиянию своего племянника и
с особенным удовольствием начал искать веселой компании; чего он не успел сделать в юности, то все хотел восполнить теперь: он завил на голове остаток волос, купил трубку
с дамским портретом, стал пить вино и начал
ездить смотреть, как танцуют веселые женщины.
Отец у него был поп, рано овдовел: повенчал какую-то незаконную свадьбу и был лишен места, да так, что всю жизнь потом не мог себе его нигде отыскать, а состоял при некоей пожилой важной даме, которая всю жизнь
с места на место
ездила и, боясь умереть без покаяния, для этого случая сего попа при себе возила.
Все были очень рады такому обороту дела, но ветреный Алеша, в котором только препятствия еще и поддерживали любовь, совсем теперь успокоился насчет Наташи, стал пропадать по нескольку дней,
ездить по балам и уже без всякого принуждения знакомиться и сходиться
с невестой, которую приготовил ему
отец.
В одно из воскресений, после обедни в том самом монастыре, где была похоронена Елена Афанасьевна и куда неукоснительно
ездил Афанасий Афанасьевич и Агафья
с Аленушкой, последняя, видя, что
отец направляется из церкви не к ожидавшему их за оградой экипажу, куда ведет ее няня, вдруг стремительно схватила его за рукав и тоном мольбы сказала...
И они расстались. Перед обедом Софья Львовна поехала в монастырь к Оле, но там сказали ей, что Оля где-то по покойнике читает псалтирь. Из монастыря она поехала к
отцу и тоже не застала дома, потом переменила извозчика и стала
ездить по улицам и переулкам без всякой цели, и каталась так до вечера. И почему-то при этом вспоминалась ей та самая тетя
с заплаканными глазами, которая не находила себе места.
— Ну, матушка, ему учиться надо, a не по театрам
ездить! Того и гляди на третий год в классе останется. Что мы будем тогда
с таким верзилой делать! Мне и
с девчонками возни не мало. Для учебного заведения Полина и Валерия ничего не знают, гувернантки y них через три месяца меняются… Гм! Гм! — закашлялся Сокольский-отец тут только заметив Дашу и, поднявшись со стула, отвесил ей почтительный поклон.
И граф сообщил кое-что о странностях живого и смелого характера Марьи Степановны. Она жила в фаворе и на свободе у
отца, потом в имении у бабушки, отчаянно
ездит верхом, как наездница, стреляет
с седла и прекрасно играет на биллиарде. В ней есть немножко дикарки. Петербург ей в тягость, особенно как она здесь лишена живого сообщества равных ей людей — и ужасно скучает.