Неточные совпадения
Элегантный слуга с бакенбардами, неоднократно жаловавшийся своим знакомым на слабость своих нерв, так испугался, увидав лежавшего на полу господина, что оставил его истекать кровью и убежал за помощью. Через час Варя, жена брата,
приехала и с помощью трех явившихся
докторов, за которыми она послала во все стороны и которые
приехали в одно время, уложила раненого на постель и осталась у него ходить за ним.
— Да, он легкомыслен очень, — сказала княгиня, обращаясь к Сергею Ивановичу. — Я хотела именно просить вас поговорить ему, что ей (она указала на Кити) невозможно оставаться здесь, а непременно надо
приехать в Москву. Он говорит выписать
доктора…
Доктор, тот самый уездный лекарь, у которого не нашлось адского камня,
приехал и, осмотрев больного, посоветовал держаться методы выжидающей и тут же сказал несколько слов о возможности выздоровления.
Вот так-то раз
доктор сюда
приезжал; осматривать меня захотел.
Он выбежал в коридор, нашел слугу, спросил: нет ли в гостинице
доктора? Оказалось — есть: в 32 номере,
доктор Макаров, сегодня
приехал из-за границы.
Но усмешка не изгнала из памяти эту формулу, и с нею он
приехал в свой город, куда его потребовали Варавкины дела и где — у
доктора Любомудрова — он должен был рассказать о Девятом января.
Возвратясь домой, он увидал у ворот полицейского, на крыльце дома — другого; оказалось, что полиция желала арестовать Инокова, но
доктор воспротивился этому; сейчас
приедут полицейский врач и судебный следователь для проверки показаний
доктора и допроса Инокова, буде он окажется в силах дать показание по обвинению его «в нанесении тяжких увечий, последствием коих была смерть».
Пред весною исчез Миша, как раз в те дни, когда для него накопилось много работы, и после того, как Самгин почти примирился с его существованием. Разозлясь, Самгин решил, что у него есть достаточно веский повод отказаться от услуг юноши. Но утром на четвертый день позвонил
доктор городской больницы и сообщил, что больной Михаил Локтев просит Самгина посетить его. Самгин не успел спросить, чем болен Миша, —
доктор повесил трубку; но
приехав в больницу, Клим сначала пошел к
доктору.
Но Клим почему-то не поверил ей и оказался прав: через двенадцать дней жена
доктора умерла, а Дронов по секрету сказал ему, что она выпрыгнула из окна и убилась. В день похорон, утром,
приехал отец, он говорил речь над могилой докторши и плакал. Плакали все знакомые, кроме Варавки, он, стоя в стороне, курил сигару и ругался с нищими.
Чрез полчаса стол опустошен был до основания. Вино было старый фронтиньяк, отличное. «Что это, — ворчал барон, — даже ни цыпленка! Охота таскаться по этаким местам!» Мы распрощались с гостеприимными, молчаливыми хозяевами и с смеющимся
доктором. «Я надеюсь с вами увидеться, — кричал
доктор, — если не на возвратном пути, так я
приеду в Саймонстоун: там у меня служит брат, мы вместе поедем на самый мыс смотреть соль в горах, которая там открылась».
Но зато в этот день, то есть в это воскресенье утром, у штабс-капитана ждали одного нового
доктора,
приезжего из Москвы и считавшегося в Москве знаменитостью.
Вы знаете, что
приехал доктор?
— О да, я сам был тогда еще молодой человек… Мне… ну да, мне было тогда сорок пять лет, а я только что сюда
приехал. И мне стало тогда жаль мальчика, и я спросил себя: почему я не могу купить ему один фунт… Ну да, чего фунт? Я забыл, как это называется… фунт того, что дети очень любят, как это — ну, как это… — замахал опять
доктор руками, — это на дереве растет, и его собирают и всем дарят…
Ах да, ну так вот этот аффект: этот
доктор и
приехал.
Приедет, бывало,
доктор — старик немец Эйзеншмидт ездил: «Ну что,
доктор, проживу я еще денек-то на свете?» — шутит, бывало, с ним.
— Продолжает лежать в бреду, она не очнулась; ее тетки здесь и только ахают и надо мной гордятся, а Герценштубе
приехал и так испугался, что я не знала, что с ним и делать и чем его спасти, хотела даже послать за
доктором.
Кстати, уже всем почти было известно в городе, что
приезжий знаменитый врач в какие-нибудь два-три дня своего у нас пребывания позволил себе несколько чрезвычайно обидных отзывов насчет дарований
доктора Герценштубе.
— Это мы втроем дали три тысячи, я, брат Иван и Катерина Ивановна, а
доктора из Москвы выписала за две тысячи уж она сама. Адвокат Фетюкович больше бы взял, да дело это получило огласку по всей России, во всех газетах и журналах о нем говорят, Фетюкович и согласился больше для славы
приехать, потому что слишком уж знаменитое дело стало. Я его вчера видел.
Приезжал ко мне
доктор Герценштубе, по доброте своего сердца, осматривал их обеих целый час: «Не понимаю, говорит, ничего», а, однако же, минеральная вода, которая в аптеке здешней есть (прописал он ее), несомненную пользу ей принесет, да ванны ножные из лекарств тоже ей прописал.
Приезжий доктор, по моей просьбе, его осматривал третьего дня и сказал мне, что он близок к горячке, — все чрез него, все чрез изверга!
Затем помню, как появился
приезжий московский
доктор.
Он узнал Наташу в опасную минуту, когда ее неведению и невинности готовились сети. Матери, под видом участия и старой дружбы, выхлопотал поседевший мнимый друг пенсион, присылал
доктора и каждый день
приезжал, по вечерам, узнавать о здоровье, отечески горячо целовал дочь…
Приехал доктор. Татьяна Марковна, утаив причину, искусно объяснила ему расстройство Веры. Он нашел признаки горячки, дал лекарство и сказал, что если она успокоится, то и последствий опасных ожидать нельзя.
Всякую субботу
приезжали к нему
доктор и полицмейстер, они свидетельствовали его и делали донесение, то есть выдавали за своей подписью пятьдесят два фальшивых свидетельства по высочайшему повелению, — умно и нравственно.
Ни
доктор, ни полицмейстер никогда не заикались, зачем они
приезжали.
Роковой день приближался, все становилось страшнее и страшнее. Я смотрел на
доктора и на таинственное лицо «бабушки» с подобострастием. Ни Наташа, ни я, ни наша молодая горничная не смыслили ничего; по счастию, к нам из Москвы
приехала, по просьбе моего отца, на это время одна пожилая дама, умная, практическая и распорядительная. Прасковья Андреевна, видя нашу беспомощность, взяла самодержавно бразды правления, я повиновался, как негр.
Наконец наследник
приехал. Сухо поклонился Тюфяеву, не пригласил его и тотчас послал
доктора Енохина свидетельствовать арестованного купца. Все ему было известно. Орловская вдова свою просьбу подала, другие купцы и мещане рассказали все, что делалось. Тюфяев еще на два градуса перекосился. Дело было нехорошо. Городничий прямо сказал, что он на все имел письменные приказания от губернатора.
— А я
приехал проведать вас, — проговорил Привалов, входя в номер
доктора.
— Никто, никто над тобой здесь не смеется, успокойся! — почти мучилась Лизавета Прокофьевна. — Завтра
доктор новый
приедет; тот ошибся; да садись, на ногах не стоишь! Бредишь… Ах, что теперь с ним делать! — хлопотала она, усаживая его в кресла. Слезинка блеснула на ее щеке.
Галактиона удивило, что вся компания, пившая чай в думе, была уже здесь — и двое Ивановых, и трое Поповых, и Полуянов, и старичок с утиным носом, и
доктор Кочетов. Галактион подумал, что здесь именины, но оказалось, что никаких именин нет. Просто так,
приехали — и делу конец. В большой столовой во всю стену был поставлен громадный стол, а на нем десятки бутылок и десятки тарелок с закусками, — у хозяина был собственный ренсковый погреб и бакалейная торговля.
Больше всего смущал Устеньку
доктор Кочетов, который теперь бывал у Стабровских каждый день; он должен был изо дня в день незаметно следить за Дидей и вести самое подробное curriculum vitae. [жизнеописание (лат.).]
Доктор обыкновенно
приезжал к завтраку, а потом еще вечером. Его визиты имели характер простого знакомства, и Дидя не должна была подозревать их настоящей цели.
Издатель его оказался тот самый
доктор Хан, который водил меня от академика Зинина к книгопродавцу М.Вольфу, когда я, дерптским студентом,
приехал в мае 1856 года искать издателя для моего перевода"Руководства к химии"Лемана.
Плеханова (с которым я до того не был знаком) я не застал в Женеве, о чем искренно пожалел. Позднее я мельком в Ницце видел одну из его дочерей, подруг дочери тогдашнего русского эмигранта,
доктора А.Л.Эльсниц, о котором буду еще говорить ниже. Обе девушки учились, кажется, в одном лицее. Но отец Плехановой не
приезжал тогда в Ниццу, да и после я там с ним не встречался; а в Женеву я попал всего один раз, мимоездом, и не видал даже Жуковского.
— Потеха! — сказал о. Христофор и махнул рукой. —
Приезжает ко мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских
докторах… Хорошо-с… Я ему и говорю: «Вот, говорю, одышка, то да се… Ты
доктор, лечи отца!» Он сейчас меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки… живот помял, потом и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».
Я поселился в небольшом губернском городе средней России.
Приехал я туда в исключительно благоприятный момент: незадолго перед тем умер живший на окраине города врач, имевший довольно большую практику. Я нанял квартиру в той же местности, вывесил на дверях дощечку: «
доктор такой-то», и стал ждать больных.
— Да, говорит, его д-р N. лечил… Скажите, пожалуйста,
доктор, отчего среди врачей так много бессердечных, корыстолюбивых людей? Этот д-р N.
приехал раз, осмотрел Васю; приглашаю его во второй раз, — я, говорит, уж знаю его болезнь, могу и так, не видя, прописать вам рецепт…
Приезжал наш друг Авенариус и еще какой-то другой
доктор.
Евгения Петровна
приехала уже около полутора часа назад и успела расспросить
доктора и Помаду обо всем, что они знали насчет неожиданного и странного прибытия Лизы.
Смотритель и Вязмитинов с Зарницыным были на вечере, но держались как-то в сторонке, а
доктор обещал быть, но не
приехал. Лиза и здесь, по обыкновению, избегала всяких разговоров и, нехотя протанцевав две кадрили, ушла в свою комнату с Женей.
— Вы,
доктор, не хотите ухаживать за мной, никогда у нас не бываете, я уже стара для вас. Но вот
приехала молодая, быть может, она будет счастливее.
— Видите… — начала она что-то такое плести. — Людмиле делают ванны, но тогда только, когда приказывает
доктор, а ездит он очень неаккуратно, — иногда через день, через два и через три дня, и если вы
приедете, а Людмиле будет назначена ванна, то в этакой маленькой квартирке… понимаете?..
— Как и подобает кажинному человеку, — подхватил Иван Дорофеев, подсобляя в то же время
доктору извлечь из кибитки gnadige Frau, с ног до головы закутанную в капор, шерстяной платок и меховой салоп. — На лесенку эту извольте идти!.. — продолжал он, указывая
приезжим на свое крыльцо.
— Она выкинула неблагополучно! — сказала тихо Миропа Дмитриевна. —
Доктор обещал, как
приедет домой, прислать своего помощника, чтобы был около нее.
О пище, впрочем, из моих
приезжих никто не думал, и все намерены были ограничиться чаем, кофеем и привезенною из Кузьмищева телятиной, за исключением однако
доктора, который, сообразив, что город стоит на довольно большой и, вероятно, многорыбной реке, сейчас же отправился в соседний трактирчик, выпил там рюмки три водочки и заказал себе селяночку из стерляди, которую и съел с величайшим наслаждением.
— А я вдобавок к падению господина Тулузова покажу вам еще один документик, который я отыскал. — И
доктор показал Егору Егорычу гимназическую копию с билета Тулузова. — Помните ли вы, — продолжал он, пока Егор Егорыч читал билет, — что я вам, только что еще тогда
приехав в Кузьмищево, рассказывал, что у нас там, в этой дичи, убит был мальчик, которого имя, отчество и фамилию, как теперь оказывается, носит претендент на должность попечителя детей и юношей!
— Не нужно, — возразила ей резко адмиральша, —
докторов менять нельзя: там в Москве будут лечить Людмилу другие
доктора, а ты лучше съезди за тетей, скажи ей, чтобы она
приехала к вам пожить без меня, и привези ее с собой.
В кофейной Печкина вечером собралось обычное общество: Максинька, гордо восседавший несколько вдали от прочих на диване, идущем по трем стенам; отставной
доктор Сливцов, выгнанный из службы за то, что обыграл на бильярде два кавалерийских полка, и продолжавший затем свою профессию в Москве: в настоящем случае он играл с надсмотрщиком гражданской палаты, чиновником еще не старым, который, получив сию духовную должность, не преминул каждодневно ходить в кофейную, чтобы придать себе, как он полагал, более светское воспитание; затем на том же диване сидел франтоватый господин, весьма мизерной наружности, но из аристократов, так как носил звание камер-юнкера, и по поводу этого камер-юнкерства рассказывалось, что когда он был облечен в это придворное звание и явился на выход при приезде императора Николая Павловича в Москву, то государь, взглянув на него, сказал с оттенком неудовольствия генерал-губернатору: «Как тебе не совестно завертывать таких червяков, как в какие-нибудь коконы, в камер-юнкерский мундир!» Вместе с этим господином
приехал в кофейную также и знакомый нам молодой гегелианец, который наконец стал уж укрываться и спасаться от m-lle Блохи по трактирам.
Доктор через неделю какую-нибудь прискакал обратно из своей поездки, и так как он
приехал в Кузьмищево поздно ночью, когда все спали, то и побеседовал только с gnadige Frau.
—
Приехал я, в доме у них дым коромыслом, — повествовал старик, сидя с трубкой в зубах на диване своего кабинета, сидевшему перед ним смертельно бледному сыну, — два
доктора.
И действительно, не был, но перед своим отъездом позвал Ивана Ивановича и его жену на прощальный обед, был весел и любезен и просил
доктора, в случае надобности,
приехать в Грузино.