Неточные совпадения
И так они старели оба.
И отворились наконец
Перед супругом двери гроба,
И новый он приял венец.
Он умер в час перед обедом,
Оплаканный своим соседом,
Детьми и верною
женойЧистосердечней, чем иной.
Он был простой и
добрый барин,
И там, где прах его лежит,
Надгробный памятник гласит:
Смиренный грешник, Дмитрий Ларин,
Господний раб и бригадир,
Под камнем сим вкушает мир.
Ей рано нравились романы;
Они ей заменяли всё;
Она влюблялася в обманы
И Ричардсона и Руссо.
Отец ее был
добрый малый,
В прошедшем веке запоздалый;
Но в книгах не видал вреда;
Он, не читая никогда,
Их почитал пустой игрушкой
И не заботился о том,
Какой у дочки тайный том
Дремал до утра под подушкой.
Жена ж его была сама
От Ричардсона без ума.
—
Жена — хлопотать! — продолжал Чичиков. — Ну, что ж может какая-нибудь неопытная молодая женщина? Спасибо, что случились
добрые люди, которые посоветовали пойти на мировую. Отделался он двумя тысячами да угостительным обедом. И на обеде, когда все уже развеселились, и он также, вот и говорят они ему: «Не стыдно ли тебе так поступить с нами? Ты все бы хотел нас видеть прибранными, да выбритыми, да во фраках. Нет, ты полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит».
— Да-с… Он заикается и хром тоже. И
жена тоже… Не то что заикается, а как будто не все выговаривает. Она
добрая, очень. А он бывший дворовый человек. А детей семь человек… и только старший один заикается, а другие просто больные… а не заикаются… А вы откуда про них знаете? — прибавила она с некоторым удивлением.
— Вот, если б Обломова сын пропал, — сказал он на предложение
жены поехать поискать Андрея, — так я бы поднял на ноги всю деревню и земскую полицию, а Андрей придет. О,
добрый бурш!
А тут то записка к
жене от какой-нибудь Марьи Петровны, с книгой, с нотами, то прислали ананас в подарок или у самого в парнике созрел чудовищный арбуз — пошлешь
доброму приятелю к завтрашнему обеду и сам туда отправишься…
Он во всем был господин
добрый и человеколюбивый, но муж не был безопасен в своей
жене, отец в дочери.
«Кроме формального развода, можно было еще поступить, как Карибанов, Паскудин и этот
добрый Драм, то есть разъехаться с
женой», продолжал он думать, успокоившись; но и эта мера представляла те же неудобства noзopa, как и при разводе, и главное — это, точно так же как и формальный развод, бросало его
жену в объятия Вронского. «Нет, это невозможно, невозможно! — опять принимаясь перевертывать свой плед, громко заговорил он. — Я не могу быть несчастлив, но и она и он не должны быть счастливы».
Сняв венцы с голов их, священник прочел последнюю молитву и поздравил молодых. Левин взглянул на Кити, и никогда он не видал ее до сих пор такою. Она была прелестна тем новым сиянием счастия, которое было на ее лице. Левину хотелось сказать ей что-нибудь, но он не знал, кончилось ли. Священник вывел его из затруднения. Он улыбнулся своим
добрым ртом и тихо сказал: «поцелуйте
жену, и вы поцелуйте мужа» и взял у них из рук свечи.
«Так же буду сердиться на Ивана кучера, так же буду спорить, буду некстати высказывать свои мысли, так же будет стена между святая святых моей души и другими, даже
женой моей, так же буду обвинять ее за свой страх и раскаиваться в этом, так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, — но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее — не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл
добра, который я властен вложить в нее!»
Из благословенья образом ничего не вышло. Степан Аркадьич стал в комически-торжественную позу рядом с
женою; взял образ и, велев Левину кланяться в землю, благословил его с
доброю и насмешливою улыбкой и поцеловал его троекратно; то же сделала и Дарья Александровна и тотчас же заспешила ехать и опять запуталась в предначертаниях движения экипажей.
Покойного Одинцова она едва выносила (она вышла за него по расчету, хотя она, вероятно, не согласилась бы сделаться его
женой, если б она не считала его за
доброго человека) и получила тайное отвращение ко всем мужчинам, которых представляла себе не иначе как неопрятными, тяжелыми и вялыми, бессильно докучливыми существами.
Представилась ему опять покойница
жена, но не такою, какою он ее знал в течение многих лет, не домовитою,
доброю хозяйкою, а молодою девушкой с тонким станом, невинно-пытливым взглядом и туго закрученною косой над детскою шейкой.
— У тебя все
добрые… А что, — продолжал Овсяников, обращаясь к
жене, — послали ему… ну, там, ты знаешь…
Вы ведь знаете, что у меня за
жена; кажется, женщину
добрее ее найти трудно, согласитесь сами.
— Что Поляков? Потужил, потужил — да и женился на другой, на девушке из Глинного. Знаете Глинное? От нас недалече. Аграфеной ее звали. Очень он меня любил, да ведь человек молодой — не оставаться же ему холостым. И какая уж я ему могла быть подруга? А
жену он нашел себе хорошую,
добрую, и детки у них есть. Он тут у соседа в приказчиках живет: матушка ваша по пачпорту его отпустила, и очень ему, слава Богу, хорошо.
Дикий-Барин посмеивался каким-то
добрым смехом, которого я никак не ожидал встретить на его лице; серый мужичок то и дело твердил в своем уголку, утирая обоими рукавами глаза, щеки, нос и бороду: «А хорошо, ей-богу хорошо, ну, вот будь я собачий сын, хорошо!», а
жена Николая Иваныча, вся раскрасневшаяся, быстро встала и удалилась.
В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове
добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его
женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.
— Хожу, — неопределенно ответил Дронов и вздохнул: — У него
жена добрая.
— Он много верного знает, Томилин. Например — о гуманизме. У людей нет никакого основания быть
добрыми, никакого, кроме страха. А
жена его — бессмысленно
добра… как пьяная. Хоть он уже научил ее не верить в бога. В сорок-то шесть лет.
Напротив — рыжеватый мужчина с растрепанной бородкой на лице, изъеденном оспой, с веселым взглядом темных глаз, — глаза как будто чужие на его сухом и грязноватом лице; рядом с ним, очевидно,
жена его, большая, беременная, в бархатной черной кофте, с длинной золотой цепочкой на шее и на груди; лицо у нее широкое,
доброе, глаза серые, ласковые.
Стародум. О! такого-то
доброго, что я удивляюсь, как на твоем месте можно выбирать
жену из другого рода, как из Скотининых?
«Милая,
добрая Марья Ивановна, — сказал я ей, — будь моею
женою, согласись на мое счастие».
Как донской-то казак, казак вел коня поить,
Добрый молодец, уж он у ворот стоит.
У ворот стоит, сам он думу думает,
Думу думает, как будет
жену губить.
Как жена-то,
жена мужу возмолилася,
Во скоры-то ноги ему поклонилася,
Уж ты, батюшко, ты ли мил сердечный друг!
Ты не бей, не губи ты меня со вечера!
Ты убей, загуби меня со полуночи!
Дай уснуть моим малым детушкам,
Малым детушкам, всем ближним соседушкам.
Один хвастает золотой казной,
Другой хвастает что
добрым конем,
Сильный хвастает своей силою,
Глупый хвастает молодой
женой,
Умный хвастает старой матерью.
— А ну,
жена, достань-ка там в возу баклажку! — говорил кум приехавшей с ним
жене, — мы черпнем ее с
добрыми людьми; проклятые бабы понапугали нас так, что и сказать стыдно.
— Наталья Ивановна,
жена священника. Она училась вместе с Верой в пансионе, там и подружились. Она часто гостит у нас. Она
добрая, хорошая женщина, скромная такая…
То, что «миленький» все-таки едет, это, конечно, не возбуждает вопроса: ведь он повсюду провожает
жену с той поры, как она раз его попросила: «отдавай мне больше времени», с той поры никогда не забыл этого, стало быть, ничего, что он едет, это значит все только одно и то же, что он
добрый и что его надобно любить, все так, но ведь Кирсанов не знает этой причины, почему ж он не поддержал мнения Веры Павловны?
Гнушение браком строго осуждается церковными канонами [Правило св. Апостолов 51: «Аще кто, епископ, или пресвитер, или дьякон, или вообще из священного чина, удаляется от брака, мяса и вина, не ради подвига воздержания, но по причине гнушения, забыв, что все
добро зело, и что Бог, созидая человека, мужа и
жену сотворил их, и таким образом хуля клевещет на создание: или да исправится, или да будет извержен из священного чина, и отвержен от Церкве.
Во 2‑й главе заповедь о древе познания
добра и зла, правда, предшествует созданию
жены, но едва ли это можно рассматривать как изменение смысла повествования первой главы, а скорее как указание на опасность от искушения, возможного через
жену.].
На другой день утром мы нашли в зале два куста роз и огромный букет. Милая,
добрая Юлия Федоровна (
жена губернатора), принимавшая горячее участие в нашем романе, прислала их. Я обнял и расцеловал губернаторского лакея, и потом мы поехали к ней самой. Так как приданое «молодой» состояло из двух платьев, одного дорожного и другого венчального, то она и отправилась в венчальном.
Жена рыдала на коленях у кровати возле покойника;
добрый, милый молодой человек из университетских товарищей, ходивший последнее время за ним, суетился, отодвигал стол с лекарствами, поднимал сторы… я вышел вон, на дворе было морозно и светло, восходящее солнце ярко светило на снег, точно будто сделалось что-нибудь хорошее; я отправился заказывать гроб.
Мы приехали на канатную фабрику, и
добрый человек сказал своей
жене: «Вот молодой человек, который сражался за свое отечество и бежал из плена; у него нет ни дома, ни платья, ни хлеба. Он будет жить у меня. Дайте ему чистое белье и покормите его».
По своей наружности он представлял полную противоположность своей
жене: прилично полный, с румянцем на загорелых щеках, с русой окладистой бородкой и
добрыми серыми глазками, он так же походил на спелое яблоко, как его достойная половина на моченую грушу.
— В
добрый час… Жена-то догадалась хоть уйти от него, а то пропал бы парень ни за грош… Тоже кровь, Николай Иваныч… Да и то сказать: мудрено с этакой красотой на свете жить… Не по себе дерево согнул он, Сергей-то… Около этой красоты больше греха, чем около денег. Наш брат, старичье, на стены лезут, а молодые и подавно… Жаль парня. Что он теперь: ни холост, ни женат, ни вдовец…
В Палеве хлебопек Горячий, простоватый, откровенный и, по-видимому,
добрый человек, рассказывал мне, как он дошел до своей деревни, повидался с
женою и детками и как опять был сослан на Сахалин, где кончает уже второй срок.
Еще в трюме парохода многие арестанты пишут домой, что на Сахалине и тепло, и земли много, и хлеб дешевый, и начальство
доброе; из тюрьмы они пишут то же самое, иногда по нескольку лет, придумывая всё новые соблазны, и расчет их на темноту и легковерие
жен, как показали факты, часто оправдывается.
— Меж мужем и
женой один бог судья, мамаша, а вторая причина… Эх, да что тут говорить! Все равно не поймете. С
добром я ехал домой, хотел
жене во всем покаяться и зажить по-новому, а она меня на весь город ославила. Кому хуже-то будет?
— Наказал меня господь дочкой, — жаловалась Анфуса Гавриловна зятю. — Полуштофова
жена модница, а эта всех превзошла. Ох, плохо дело, Галактион!.. Не кончит она
добром.
Особенно негодовала
жена Замараева, потому что от этого мужицкого
добра «очень уж тяжелый дух по всему дому идет».
Кто Поташову становился поперек дороги: деревни, дома, лошади, собаки,
жены, дочери
добром не хотел уступить, того и в домну сажали.
— Живи с законной
женой, да мамо́шек на стороне не смей заводить… Тогда все пойдет по-доброму да по-хорошему, — промолвил, насупившись, Патап Максимыч.
Знавал Марко Данилыч иных из названных Макриной и соглашался со старицей, что в самом деле
жены они
добрые, матери хорошие, потому, главное, прибавлял он, что живут во страхе Господнем.
Все дивились перемене в образе жизни Луповицких, но никто не мог разгадать ее причины. Через несколько лет объяснилась она. Был в Петербурге «духовный союз» Татариновой. Принадлежавшие к нему собирались в ее квартире и совершали странные обряды. С нею через одного из вельможных однополчан познакомился и Александр Федорыч. Вскоре и сам он и
жена его, женщина набожная, кроткая и
добрая, вошли в союз, а воротясь в Луповицы, завели у себя в доме тайные сборища.
Одно знаю — где муж с
женой в ладу да в совете живут, по
добру да по правде, в той семье сам Бог живет.
— Ну так, так, Петр Степаныч, — подхватил Патап Максимыч. — А что озорной, так впрямь озорной. Сколько он в скитах у матерей начудил, так и рассказать всего не расскажешь. А голова умная, и точно что
доброй души человек. Куролесит, а перейдет время, остепенится, и, ежели возьмет за себя умную да хорошую
жену, чистое золото выйдет из него.
Невесты не хаю, а думаю так: нашел бы я в ней
жену добрую и разумную, да не сыскал бы родной матери Дунюшке.
За ним пошла и
жена его, тихая,
добрая, кроткая женщина, примерная
жена и мать, преданная церкви.
— Людмила Андреевна! — сказал он, торжественно протягивая ей руку, — я предлагаю вам свою руку, возьмите ее? Это рука честного человека, который бодро поведет вас по пути жизни в те высокие сферы, в которых безраздельно царят истина,
добро и красота. Будемте муж и
жена перед Богом и людьми!
Жена его, происхождением из мещанок (решилась закрепоститься ради Павла), была тоже
добрая, кроткая и хворая женщина.