Неточные совпадения
Уже собралось
десятка полтора зрителей — мужчин и женщин; из ворот и дверей домов выскакивали и осторожно подходили любопытные обыватели. На подножке пролетки сидел молодой, белобрысый извозчик и жалобно, высоким
голосом, говорил, запинаясь...
Из переулка шумно вывалилось
десятка два возбужденных и нетрезвых людей. Передовой, здоровый краснорожий парень в шапке с наушниками, в распахнутой лисьей шубе, надетой на рубаху без пояса, встал перед гробом, широко расставив ноги в длинных, выше колен, валенках, взмахнул руками так, что рубаха вздернулась, обнажив сильно выпуклый, масляно блестящий живот, и закричал визгливым, женским
голосом...
— Беспутнейший человек этот Пуаре, — продолжал Иноков, потирая лоб, глаза и говоря уже так тихо, что сквозь его слова было слышно ворчливые
голоса на дворе. — Я даю ему уроки немецкого языка. Играем в шахматы. Он холостой и — распутник. В спальне у него — неугасимая лампада пред статуэткой богоматери, но на стенах развешаны в рамках голые женщины французской фабрикации. Как бескрылые ангелы. И —
десятки парижских тетрадей «Ню». Циник, сластолюбец…
Все это было не страшно, но, когда крик и свист примолкли, стало страшней. Кто-то заговорил певуче, как бы читая псалтырь над покойником, и этот
голос, укрощая шум, создал тишину, от которой и стало страшно.
Десятки глаз разглядывали полицейского, сидевшего на лошади, как существо необыкновенное, невиданное. Молодой парень, без шапки, черноволосый, сорвал шашку с городового, вытащил клинок из ножен и, деловито переломив его на колене, бросил под ноги лошади.
Размышляя об этом, Самгин на минуту почувствовал себя способным встать и крикнуть какие-то грозные слова, даже представил, как повернутся к нему
десятки изумленных, испуганных лиц. Но он тотчас сообразил, что, если б
голос его обладал исключительной силой, он утонул бы в диком реве этих людей, в оглушительном плеске их рук.
В магазинах вспыхивали огни, а на улице сгущался мутный холод, сеялась какая-то сероватая пыль, пронзая кожу лица. Неприятно было видеть людей, которые шли встречу друг другу так, как будто ничего печального не случилось; неприятны
голоса женщин и топот лошадиных копыт по торцам, — странный звук, точно
десятки молотков забивали гвозди в небо и в землю, заключая и город и душу в холодную, скучную темноту.
Маленькая лекция по философии угрожала разрастись в солидную, Самгину стало скучно слушать и несколько неприятно следить за игрой лица оратора. Он обратил внимание свое на женщин, их было
десятка полтора, и все они как бы застыли, очарованные
голосом и многозначительной улыбочкой красноречивого Платона.
— Сейчас, на Арбатской площади… — Начал он с уверенностью, что будет говорить долго, заставит всех замолчать и скажет нечто потрясающее, но выкрикнул
десятка три слов, и
голоса у него не хватило, последнее слово он произнес визгливо и тотчас же услышал свирепый возглас Пояркова...
Особенная эта служба состояла в том, что священник, став перед предполагаемым выкованным золоченым изображением (с черным лицом и черными руками) того самого Бога, которого он ел, освещенным
десятком восковых свечей, начал странным и фальшивым
голосом не то петь, не то говорить следующие слова: «Иисусе сладчайший, апостолов славо, Иисусе мой, похвала мучеников, владыко всесильне, Иисусе, спаси мя, Иисусе спасе мой, Иисусе мой краснейший, к Тебе притекающего, спасе Иисусе, помилуй мя, молитвами рождшия Тя, всех, Иисусе, святых Твоих, пророк же всех, спасе мой Иисусе, и сладости райския сподоби, Иисусе человеколюбче!»
— Батюшка, пожалуйте! — раздаются
голоса, и к о. Егору протягиваются из потемок
десятки рук, как бы для того, чтобы схватить его. — Пожалуйте! Удостойте!
Кто-то залился громкой залихватской песнью, к нему пристали
десятки мужских и женских
голосов.
Мой протест, который я сначала выразил Васильеву, прося его быть посредником, вызвал сцену тут же на подмостках. Самойлов — в вызывающей позе, с дрожью в
голосе — стал кричать, что он"служит"столько лет и не намерен повторять то, что он
десятки раз говорил со сцены. И, разумеется, тут же пригрозил бенефицианту отказаться от роли; Васильев испугался и стал его упрашивать. Режиссер и высшее начальство стушевались, точно это совсем не их дело.
По своему ремеслу Таисья слыла по заводу «мастерицей», то есть домашнею учительницей. Каждое утро к ее избушке боязливо подбегало до
десятка ребятишек, и тонкие
голоса молитвовались под окошком...
— Слепой черт, — ответили вдруг несколько звонких
голосов, и за дверью раздался быстрый топот
десятка босых ног…
— Своим! Своим судом лучше! — подхватили
десятки новых
голосов. — В огонь его, душегуба, да и вся недолга! В огонь!.. Бери, братцы! Подхватывай!.. Чего ждать-то!.. Швыряй прямо в огонь-то!.. Псу песья и смерть! пущай подыхает! В огонь его! В полымя! Умел поджигать, умей и жариться таперя.
Несмотря на ранний час утра, табачный дым уже стоял коромыслом и не один
десяток молодых звучных
голосов кричал и надседался, что есть мочи, горячо стараясь перекричать всех остальных, чтобы подать свое личное мнение в каком-то общем споре.
— И что от него осталось? Чем разрешилось облако блеска, славы и власти, которое окружало его? — Несколькими
десятками анекдотов в «Русской старине», из коих в одном главную роль играет севрюжина! Вон там был сожжен знаменитый фейерверк, вот тут с этой террасы глядела на празднество залитая в золото толпа царедворцев, а вдали неслыханные массы
голосов и инструментов гремели «Коль славен» под гром пушек! Где все это?
— Я, сударь мой, проповедников этих не один
десяток слышал, во всех концах землишки нашей! — продолжал он, повысив
голос и кривя губы. — Я прямо скажу: народу, который весьма подкис в безнадёжности своей, проповеди эти прямой вред, они ему — как вино и даже много вредней! Людей надо учить сопротивлению, а не терпению без всякого смысла, надобно внушать им любовь к делу, к деянию!
Он взял зонтик и, сильно волнуясь, полетел на крыльях любви. На улице было жарко. У доктора, в громадном дворе, поросшем бурьяном и крапивой,
десятка два мальчиков играли в мяч. Все это были дети жильцов, мастеровых, живших в трех старых, неприглядных флигелях, которые доктор каждый год собирался ремонтировать и все откладывал. Раздавались звонкие, здоровые
голоса. Далеко в стороне, около своего крыльца, стояла Юлия Сергеевна, заложив руки назад, и смотрела на игру.
— Здравия желаем, ваше сиятельство! — раздалось звонкое приветствие нескольких
десятков молодых
голосов.
Он поднял голову. В его потухших глазах блеснул злобный огонек, а в
голосе прозвучали ноты еще не улегшейся ярости. Все лицо его до того исказилось, что Александр Васильевич, не бывший, как мы знаем, человеком робкого
десятка, невольно отшатнулся на стуле.
— Здравствуйте, милушки, здравствуйте, крошки мои! Душечки! Клопики! Пичужечки! Рыбоньки! Здравствуйте, мои пыжички, канареички, пташечки мои холосые! — зазвучал, переливаясь на
десяток нежнейших интонаций, и без того нежный и звонкий, как серебряный колокольчик,
голос баронессы. И она протягивала вперед свои так и сверкающие драгоценными каменьями руки.
Из могилы подам
голос, что я был враг Нарышкиным и друг Милославским не словом, а делом; что я в царстве Петра основал свое царство, враждебное ему более свейского [Свейское — шведское.]; что эта вражда к нему и роду его не умерла со мною и с моим народом; что я засеял ее глубоко от моря Ледовитого до Хвалынского [Хвалынское море — имеется в виду Каспийское море.], от Сибири до Литвы, не на одно, на несколько
десятков поколений.
Церковь была почти пуста. Священник нехотя исполнял службу. Дьячок козлиным
голосом вторил. С
десяток старух и нищих как-то по привычке молились. Никто не обращал внимания на рыдающего Колесова.
— Это странно, — говорила Елена
голосом, полным горести, — как вы не могли послать Марфушу попросить у кого-нибудь
десятка два полен!
Москворецкий мост, в виду которого происходило ужасное зрелище, кряхтел под народом; перила, унизанные им, ломились от тяжести напора. Напрасно старики и недельщики остерегали смельчаков, слышались только отважные
голоса русского фатализма: «Двух смертей не бывать, одной не миновать». И вслед за тем перила затрещали и унесли с собою
десятки людей на лед Москвы-реки. Многие ушиблись до смерти.
Артамонов промолчал, взглянув исподлобья на Зинаиду, она шла впереди
десятка девиц и пела неприятным, низким
голосом...
Лента странных впечатлений быстро опутывала сердце, мешая понять то, что происходит. Климков незаметно ушёл домой, унося с собою предчувствие близкой беды. Она уже притаилась где-то, протягивает к нему неотразимые руки, наливая сердце новым страхом. Климков старался идти в тени, ближе к заборам, вспоминая тревожные лица, возбуждённые
голоса, бессвязный говор о смерти, о крови, о широких могилах, куда, точно мусор, сваливались
десятки трупов.
Косых. От Барабанова. Всю ночь провинтили и только что кончили… Проигрался в пух… Этот Барабанов играет как сапожник! (Плачущим
голосом.) Вы послушайте: все время несу я черву… (Обращается к Боркину, который прыгает от него.) Он ходит бубну, я опять черву, он бубну… Ну, и без взятки. (Лебедеву.) Играем четыре трефы. У меня туз, дама-шост на руках, туз, десятка-третей пик…
Едва только успел договорить свое последнее слово капитан Львович, как
десяток тысяч
голосов мощно запел национальный гимн. И снова дождь цветов посыпался на оратора…
И снова подхватило несколько
десятков, сотен
голосов какое-то приветствие, не то ура, не то виват, разлившееся лавиной над селением.
Кистунов, обойдя всех просителей, отправился к себе в кабинет и подписал с
десяток бумаг, а Алексей Николаич все еще возился со Щукиной. Сидя у себя в кабинете, Кистунов долго слышал два
голоса: монотонный, сдержанный бас Алексея Николаича и плачущий, взвизгивающий
голос Щукиной…
Родился ребёнок, переменилась жена моя: и
голос у неё крепче стал, и тело всё будто бы выпрямилось, а ко мне она, вижу — как-то боком стоит. Не то, чтобы жадна стала, а начала куски усчитывать; уж и милостыню реже подаёт, вспоминает, кто из мужиков сколько должен нам. Долги — пятаки, а ей интересно. Сначала я думал — пройдёт это; я тогда уже бойко птицей торговал, раза два в месяц ездил в город с клетками; бывало, рублей пять и больше за поездку возьмёшь. Корова была у нас, с
десяток кур — чего бы ещё надо?
Александр сел с порядочным ящиком в руках, в котором находилось
десятка два бабочек, собранных им из дубликатов: он вез их подарить сестрам, но двое меньших братьев, сидевших с ним рядом, громко возопияли на него, утверждая, что от ящика им будет тесно… стук и дребезжанье старой линейки, тронувшейся с места, заглушили их детские
голоса.
…Я стою в сенях и, сквозь щель, смотрю во двор: среди двора на ящике сидит, оголив ноги, мой хозяин, у него в подоле рубахи
десятка два булок. Четыре огромных йоркширских борова, хрюкая, трутся около него, тычут мордами в колени ему, — он сует булки в красные пасти, хлопает свиней по жирным розовым бокам и отечески ласково ворчит пониженным, незнакомым мне
голосом...
И здесь, к стыду моему, началось то дикое, сверхъестественное, чему я не могу и не смею найти оправдания. Забывая, что жизнь прожита, что мы старики, что все погибло, развеяно временем, как пыль, и вернуться не может никогда; забывая, что я сед, что горбится моя спина, что
голос страсти звучит дико из старческого рта, — я разразился неистовыми жалобами и упреками. Внезапно помолодев на
десятки лет, мы оба закружились в бешеном потоке любви, ревности и страсти.
И
десятки рук также застучали по столам, и со всех сторон нетерпеливые
голоса подхватили это восклицание...
— Что делать-то, батюшка, — отвечал старик мягким
голосом, — нужда скачет, нужда пляшет, нужда песенки поет — да! Хоть бы и мое дело, не молодой бы молодик, а на седьмой
десяток валит… Пора бы не бревна катать, а лыко драть да на печке лежать — да!
А молодые девчата —
десятков до трех их жило на усаде — изловят, бывало, Гришу на огороде либо на всполье, хвать его за руки, да и ну — вкруг себя вертеть, тормошить, обнимать его белыми, как молоко, полными упругими руками… А сами звонкими, смеющимися
голосами страстно, любовно ему напевают...
— Ах, мой друг! — сказал он, взяв Пьера за локоть; и в
голосе его была искренность и слабость, которых Пьер никогда прежде не замечал в нем. — Сколько мы грешим, сколько мы обманываем, и всё для чего? Мне шестой
десяток, мой друг… Ведь мне… Всё кончится смертью, всё. Смерть ужасна. — Он заплакал.