Неточные совпадения
— Здравствуйте, Алена Ивановна, — начал он как можно развязнее, но
голос не послушался его, прервался и задрожал, — я вам… вещь принес… да вот лучше пойдемте сюда… к свету… — И, бросив ее, он прямо, без приглашения, прошел в комнату.
Старуха побежала за ним; язык ее развязался...
Рассказ лился за рассказом. Няня повествовала с пылом, живописно, с увлечением, местами вдохновенно, потому что сама вполовину верила рассказам. Глаза
старухи искрились огнем; голова дрожала от волнения;
голос возвышался до непривычных нот.
Андрей подъехал к ней, соскочил с лошади, обнял
старуху, потом хотел было ехать — и вдруг заплакал, пока она крестила и целовала его. В ее горячих словах послышался ему будто
голос матери, возник на минуту ее нежный образ.
Под берегом раскинуты
Шатры;
старухи, лошади
С порожними телегами
Да дети видны тут.
А дальше, где кончается
Отава подкошенная,
Народу тьма! Там белые
Рубахи баб, да пестрые
Рубахи мужиков,
Да
голоса, да звяканье
Проворных кос. «Бог на́ помочь!»
— Спасибо, молодцы!
Княжна молча встала с кресла и первая вышла из гостиной. Все отправились вслед за ней в столовую. Казачок в ливрее с шумом отодвинул от стола обложенное подушками, также заветное, кресло, в которое опустилась княжна; Катя, разливавшая чай, первой ей подала чашку с раскрашенным гербом.
Старуха положила себе меду в чашку (она находила, что пить чай с сахаром и грешно и дорого, хотя сама не тратила копейки ни на что) и вдруг спросила хриплым
голосом...
Над столом мелькали обезьяньи лапки старушки, безошибочно и ловко передвигая посуду, наливая чай, не умолкая шелестели ее картавые словечки, — их никто не слушал. Одетая в сукно мышиного цвета, она тем более напоминала обезьяну. По морщинам темненького лица быстро скользили легкие улыбочки. Клим нашел улыбочки хитрыми, а
старуху неестественной. Ее говорок тонул в грубоватом и глупом
голосе Дмитрия...
Голос был бабий, но нельзя было подумать, что стихи читает
старуха.
В продолжение этого времени послышался стук брички. Ворота заскрипели; но бричка долго не въезжала на двор. Громкий
голос бранился со
старухою, содержавшею трактир. «Я взъеду, — услышал Иван Федорович, — но если хоть один клоп укусит меня в твоей хате, то прибью, ей-богу, прибью, старая колдунья! и за сено ничего не дам!»
Старуха с той стороны прильнула к оконцу и хриплым
голосом проговорила...
Нехлюдов сел,
старуха стала перед ним, подперла правой рукой щеку, подхватив левой рукой вострый локоть правой, и заговорила певучим
голосом...
Это бывают разбиты старики,
старухи, а молодые девушки не бывают». — «бывают, часто бывают, — говорит чей-то незнакомый
голос, — а ты теперь будешь здорова, вот только я коснусь твоей руки, — видишь, ты уж и здорова, вставай же».
Не помню, как я очутился в комнате матери у бабушки на коленях, пред нею стояли какие-то чужие люди, сухая, зеленая
старуха строго говорила, заглушая все
голоса...
Голос Марьи Степановны раздавался в моленной с теми особенными интонациями, как читают только раскольники: она читала немного в нос, растягивая слова и произносила «й» как «и». Оглянувшись назад, Привалов заметил в левом углу, сейчас за
старухами, знакомую высокую женскую фигуру в большом платке, с сложенными по-раскольничьи на груди руками. Это была Надежда Васильевна.
Время согнуло ее пополам, черные когда-то глаза были тусклы и слезились. Ее сухой
голос звучал странно, он хрустел, точно
старуха говорила костями.
Старуха, очевидно, часто рассказывала о горящем сердце Данко. Она говорила певуче, и
голос ее, скрипучий и глухой, ясно рисовал предо мной шум леса, среди которого умирали от ядовитого дыхания болота несчастные, загнанные люди…
Старуха вздохнула и замолчала. Ее скрипучий
голос звучал так, как будто это роптали все забытые века, воплотившись в ее груди тенями воспоминаний. Море тихо вторило началу одной из древних легенд, которые, может быть, создались на его берегах.
— Ах, родные мои! ах, благодетели! вспомнила-таки про
старуху, сударушка! — дребезжащим
голосом приветствовала она нас, протягивая руки, чтобы обнять матушку, — чай, на полпути в Заболотье… все-таки дешевле, чем на постоялом кормиться… Слышала, сударушка, слышала! Купила ты коко с соком… Ну, да и молодец же ты! Лёгко ли дело, сама-одна какое дело сварганила! Милости просим в горницы! Спасибо, сударка, что хоть ненароком да вспомнила.
— Не пойду, — отрывисто, с сердцем молвил Трифон и нахмурился. — И не говори ты мне,
старуха, про этого мироеда, — прибавил он, возвысив
голос, — не вороти ты душу мою… От него, от паскудного, весь мир сохнет. Знаться с писарями мне не рука.
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей. И вдруг стала такая бледная, что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца с матерью на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела
старуха на своих соколиков и заревела в источный
голос.
А наш Фарлаф? Во рву остался,
Дохнуть не смея; про себя
Он, лежа, думал: жив ли я?
Куда соперник злой девался?
Вдруг слышит прямо над собой
Старухи голос гробовой:
«Встань, молодец: все тихо в поле;
Ты никого не встретишь боле;
Я привела тебе коня;
Вставай, послушайся меня».
Я помню, очень ясно помню только то, что ко мне быстро обернулось бледное лицо Олеси и что на этом прелестном, новом для меня лице в одно мгновение отразились, сменяя друг друга, недоумение, испуг, тревога и нежная сияющая улыбка любви…
Старуха что-то шамкала, топчась возле меня, но я не слышал ее приветствий.
Голос Олеси донесся до меня, как сладкая музыка...
— Друг ты мой дорогой! что ты это сказал? — задыхаясь, спросил его в темном коридоре дрожащий
голос Абрамовны, и
старуха схватила его за руку. — Мне словно послышалось, как ты будто про Евгению Петровну вспомнил.
— Лябьев? — выговорила хоть и слабым
голосом, но чисто
старуха.
Он постарался отбросить всякое помышление о возможности обладания «графинюшкой», как называла ее стоявшая перед ним
старуха, и почти спокойным, с чуть заметною дрожью от внутреннего волнения,
голосом, спросил...
— Мы любим друг друга… — продолжал Хвостов, и в
голосе его была такая мольба по адресу матери, не разрушать даже, малейшим колебанием его счастья, что
старуха торжественно подняла руки.
— Где
старуха? И она убежала! — воскликнул он испуганным и бешеным
голосом.
— Не гневи бога,
старуха, не гневи! — произнес он укоряющим
голосом. — Кубышку порядочную оставил он тебе.
Строгий тон Таисьи вдруг точно придавил строгую
старуху: она сразу размякла, как-то вся опустилась и тихо заплакала. Показав рукой за занавеску, она велела привести девочку и, обняв ее, проговорила упавшим
голосом...
— Здоровайся с баушкой… здоровайся хорошенько… — шептала Таисья своим ласковым
голосом и тихонько подталкивала девочку к неподвижно сидевшей
старухе.
— Бог тебя простит, Мосеюшко, бог благословит, — с строгою ласковостью в
голосе ответила
старуха, довольная покорностью этого третьего сына.
— Эх, братец ты мой, да ты пойми, любезный, — говорит один
голос, — ведь она, старуха-то, всему нашему делу голова; ну, он к ней, стало быть, и преставился, становой-ет…"Коли вы, говорит, матушка Уалентина, захочете, так и делу этому конец будет, какой вам желательно".
Мне что девочка? и не нужна; так, для утехи… чтоб
голос чей-нибудь детский слышать… а впрочем, по правде, я ведь для
старухи это делаю; ей же веселее будет, чем с одним со мной.
— Как ни кружись, с кем ни дружись, а к бабе придешь, не минуешь, — сказала однажды Наталья, и какая-то
старуха простуженным
голосом крикнула ей...
— Пришлю, Лукаша, пришлю. Что ж, у Ямки всё и гуляли, стало? — сказала
старуха. — То-то я ночью вставала к скотине, слушала, ровно твой
голос песни играл.
Она оттеняла каждое лицо и отлично выдерживала его характер, пуская в ход свою мимику, унаследованную ею вместе с итальянскою кровью; не щадя ни своего нежного
голоса, ни своего прекрасного лица, она — когда нужно было представить либо выжившую из ума
старуху, либо глупого бургомистра, — корчила самые уморительные гримасы, ежила глаза, морщила нос, картавила, пищала…
Или слышен
голос комической
старухи Бессоновой, знакомой Анны Николаевны...
— Фифина! — послышался с кровати
голос старшей
старухи, звучный и низкий. Зубы у нее сохранились, и она выговаривает твердо.
— Да, да, сынок, дай ей платье, ей пора идти, — подхватила
старуха, — только получи с нее два тумана… получи с нее два тумана! — еще громче выкрикнула она хриплым, неприятным
голосом.
Огороды назывались вдовьими потому, что их содержали две вдовы, мать и дочь. Костер горел жарко, с треском, освещая далеко кругом вспаханную землю. Вдова Василиса, высокая пухлая
старуха в мужском полушубке, стояла возле и в раздумье глядела на огонь; ее дочь Лукерья, маленькая, рябая, с глуповатым лицом, сидела на земле и мыла котел и ложки. Очевидно, только что отужинали. Слышались мужские
голоса: это здешние работники на реке поили лошадей.
Три дня после роковой ночи, в девять часов утра, Германн отправился в *** монастырь, где должны были отпевать тело усопшей графини. Не чувствуя раскаяния, он не мог однако совершенно заглушить
голос совести, твердившей ему: ты убийца
старухи! Имея мало истинной веры, он имел множество предрассудков. Он верил, что мертвая графиня могла иметь вредное влияние на его жизнь, — и решился явиться на ее похороны, чтобы испросить у ней прощения.
— Ох, батюшки… — прозвучал в воздухе её испуганный
голос. Все притихли. Илья смотрел на
старуху и вспоминал Олимпиаду…
Сказав эти слова,
старуха поклонилась, юркнула в толпу нищих и — след простыл; боярыня закричала: «Ищите ее, приведите сюда!» Не тут-то было: сгинула да пропала, и все нищие сказали в один
голос, что не знают, кто она такова, откуда взялась и куда девалась.
Ее не приходится долго просить. Позевывая, осипшим от сна
голосом,
старуха, закрыв глаза, размеренно говорит...
— В девятнадцать лет встретилась девушка, которую мне суждено было любить, — такая же бедная, как сам я, она была крупная и сильнее меня, жила с матерью, больной
старухой, и, как я, — работала где могла. Не очень красивая, но — добрая и умница. И хороший
голос — о! Пела она, как артистка, а это уже — богатство! И я тоже не худо пел.
Но
старуха и не думала слушать пение Зотушки, зато слушала его Нюша — придет с какой-нибудь работой в Зотушкину горенку, сядет в темный уголок и не шевелится, пока Зотушка дребезжащим
голосом тянет свой заунывный стих, переливавшийся чисто монашескими мелодиями.
— Чтой-то, милушка, уж этакой-то человек. Уж кому же после этого верить! — говорила
старуха. — Вон отец Крискент, его дело сторона, а он прямо говорит: «Господь вам, Татьяна Власьевна, послал Владимира Петровича, именно за вашу простоту…» И Матрена Ильинична с Агнеей Герасимовной то же самое в
голос говорят…
— А ты прямо на горло наступи
старухе, — учила Михалку Варвара Тихоновна. — Небось отдаст деньги, если прижать ей хвост-то. Чего смотреть ей в зубы-то. Все в
голос кричат, что Татьяна Власьевна спрятала деньги. Уж это верно, как в аптеке…
— Да разве я говорю, что жилку Вуколу отдать? — тоже с раздражением в
голосе заговорила
старуха, выпрямляясь. — Надо подумать, посоветоваться.
Слуга напомнил, что пора к обедне. В самом деле, она началась, и Волынская, бросив еще взгляд на бугор, где, казалось, почивало существо, для нее бесценное, шатаясь, побрела с своим младенцем в церковь. Там дьячок читал уж апостол. Кроме двух, трех
старух, богомольцев никого не было. Невольно взглянул чтец на пришедших… и что ж? он смешался…
голос его начал прерываться более и более, наконец слезы задушили его.
— Что ты, Юрген, душечка, в уме ли? — сказала
старуха нежным
голосом, вынув из-за пазухи бутылку с водкою и показав ее чухонцу. — Голова болит? полечим.