Неточные совпадения
Она была очень набожна и чувствительна, верила во всевозможные приметы, гаданья, заговоры, сны; верила в юродивых, в домовых, в леших, в дурные встречи, в порчу, в народные лекарства, в четверговую соль, в скорый конец света; верила, что если в светлое воскресение на всенощной не погаснут свечи, то гречиха хорошо уродится, и что гриб больше не растет, если его человеческий глаз увидит; верила, что черт любит быть там, где вода, и что у каждого жида на груди кровавое пятнышко; боялась мышей, ужей, лягушек, воробьев, пиявок, грома, холодной воды, сквозного ветра, лошадей, козлов, рыжих людей и черных
кошек и почитала сверчков и собак нечистыми животными; не ела ни телятины, ни голубей, ни раков, ни сыру, ни спаржи, ни земляных груш, ни зайца, ни арбузов, потому что взрезанный арбуз напоминает
голову Иоанна Предтечи; [Иоанн Предтеча — по преданию, предшественник и провозвестник Иисуса Христа.
Николай Петрович поник
головой и начал глядеть на ветхие ступеньки крылечка: крупный пестрый цыпленок степенно расхаживал по ним, крепко стуча своими большими желтыми ногами; запачканная
кошка недружелюбно посматривала на него, жеманно прикорнув на перила.
Немая и мягонькая, точно
кошка, жена писателя вечерами непрерывно разливала чай. Каждый год она была беременна, и раньше это отталкивало Клима от нее, возбуждая в нем чувство брезгливости; он был согласен с Лидией, которая резко сказала, что в беременных женщинах есть что-то грязное. Но теперь, после того как он увидел ее
голые колени и лицо, пьяное от радости, эта женщина, однообразно ласково улыбавшаяся всем, будила любопытство, в котором уже не было места брезгливости.
После чая все займутся чем-нибудь: кто пойдет к речке и тихо бродит по берегу, толкая ногой камешки в воду; другой сядет к окну и ловит глазами каждое мимолетное явление: пробежит ли
кошка по двору, пролетит ли галка, наблюдатель и ту и другую преследует взглядом и кончиком своего носа, поворачивая
голову то направо, то налево. Так иногда собаки любят сидеть по целым дням на окне, подставляя
голову под солнышко и тщательно оглядывая всякого прохожего.
Только свинья так же неопрятна, как и у нас, и так же неистово чешет бок об угол, как будто хочет своротить весь дом, да
кошка, сидя в палисаднике, среди мирт, преусердно лижет лапу и потом мажет ею себе
голову. Мы прошли мимо домов, садов, по песчаной дороге, миновали крепость и вышли налево за город.
Главный кассир начал ходить по комнате. Впрочем, он более крался, чем ходил, и таки вообще смахивал на
кошку. На плечах его болтался старый черный фрак, с очень узкими фалдами; одну руку он держал на груди, а другой беспрестанно брался за свой высокий и тесный галстух из конского волоса и с напряжением вертел
головой. Сапоги он носил козловые, без скрипу, и выступал очень мягко.
Может быть, эти самые хитрости и сметливость ее были виною, что кое-где начали поговаривать старухи, особливо когда выпивали где-нибудь на веселой сходке лишнее, что Солоха точно ведьма; что парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост величиною не более бабьего веретена; что она еще в позапрошлый четверг черною
кошкою перебежала дорогу; что к попадье раз прибежала свинья, закричала петухом, надела на
голову шапку отца Кондрата и убежала назад.
Но как только мальчик робко приблизился, Уляницкий с быстротою
кошки схватил его, нагнул, зажал
голову в свои колени, спустил штанишки, и в воздухе засвистел пучок розог.
— Только не бегайте, бога ради, не суетитесь:
голову всю мне разломали своим бестолковым снованьем. Мечутся без толку из угла в угол, словно угорелые
кошки, право.
Катишь между тем, как
кошка, хитрой и лукавой походкой вошла в кабинет к Вихрову. Он, при ее входе, приподнял несколько свою опущенную
голову.
Я сидел: над моей
головой в потемневшей листве хлопотливо ворошилась маленькая птичка; серая
кошка, вытянув спину, осторожно кралась в сад, и первые жуки тяжело гудели в воздухе, еще прозрачном, хотя уже не светлом.
Под горою появился большой белый ком; всхлипывая и сопя, он тихо, неровно поднимается кверху, — я различаю женщину. Она идет на четвереньках, как овца, мне видно, что она по пояс
голая, висят ее большие груди, и кажется, что у нее три лица. Вот она добралась до перил, села на них почти рядом со мною, дышит, точно запаленная лошадь, оправляя сбитые волосы; на белизне ее тела ясно видны темные пятна грязи; она плачет, стирает слезы со щек движениями умывающейся
кошки, видит меня и тихонько восклицает...
Я не мог не ходить по этой улице — это был самый краткий путь. Но я стал вставать раньше, чтобы не встречаться с этим человеком, и все-таки через несколько дней увидел его — он сидел на крыльце и гладил дымчатую
кошку, лежавшую на коленях у него, а когда я подошел к нему шага на три, он, вскочив, схватил
кошку за ноги и с размаху ударил ее
головой о тумбу, так что на меня брызнуло теплым, — ударил, бросил
кошку под ноги мне и встал в калитку, спрашивая...
Сдвинувшись ближе, они беседуют шёпотом, осенённые пёстрою гривою осенней листвы, поднявшейся над забором. С крыши скучно смотрит на них одним глазом толстая ворона; в пыли дорожной хозяйственно возятся куры; переваливаясь с боку на бок, лениво ходят жирные голуби и поглядывают в подворотни — не притаилась ли там
кошка? Чувствуя, что речь идёт о нём, Матвей Кожемякин невольно ускоряет шаги и, дойдя до конца улицы, всё ещё видит женщин, покачивая
головами, они смотрят вслед ему.
— Потом ударил, что ли, кто-то её, а может,
кошка помяла, вижу — умирает она, — взял её в руки, а она спрятала
голову под мышку мне, близко-близко прижалась ко груди, встрепыхнулась, да и кончено!
Пахло гарью — где-то горели торфяники, едкий запах щекотал ноздри,
голова кружилась. В Ляховском болоте мяукали совы, точно
кошки.
Потом, выведя коня за ворота, вдруг встряхнул
головой, как
кошка вскочил на него, перекинул повод недоуздка и, гикнув, закатился вдоль по улице.
А почему я улыбнулся? Да потому, что мне при этом пришла в
голову старинная поговорка: «Ехать, так ехать, сказал попугай, когда его тащила
кошка из клетки».
Бывало так: старик брал в руки книгу, осторожно перебрасывал её ветхие страницы, темными пальчиками гладил переплёт, тихонько улыбался, кивая головкой, и тогда казалось, что он ласкает книгу, как что-то живое, играет с нею, точно с
кошкой. Читая, он, подобно тому, как дядя Пётр с огнём горна, вёл с книгой тихую ворчливую беседу, губы его вздрагивали насмешливо, кивая
головой, он бормотал...
— Собака…
кошка… мышь — жива, а нет Корделии! Вот этот жук летает лунной ночью, а Дора мертвая лежит в сырой могиле! — мелькнуло в
голове Долинского.
Ахов. От меня поклону ждешь, так не дождешься. Что ты, как статуй, стоишь!
Головы у вас в доме нет, некому вас прибодрить-то хорошенько, чтобы вы поворачивались попроверней. Кабы муж твой был жив, так вы бы давно уж метались по дому-то, как
кошки угорелые. Что вы переминаетесь? Стыдно тебе кланяться, так не кланяйся; а все ж таки благослови нас как следует. Будешь икону в руках держать, так и я тебе поклонюсь, дождешься этой чести.
Возница мне не ответил. Я приподнялся в санях, стал всматриваться. Странный звук, тоскливый и злобный, возник где-то во мгле, но быстро потух. Почему-то неприятно мне стало, и вспомнился конторщик и как он тонко скулил, положив
голову на руки. По правой руке я вдруг различил темную точку, она выросла в черную
кошку, потом еще подросла и приблизилась. Пожарный вдруг обернулся ко мне, причем я увидел, что челюсть у него прыгает, и спросил...
Здесь был Себех, чтимый в Фаюмэ под видом крокодила, и Тоот, бог луны, изображаемый как ибис, в городе Хмуну, и солнечный бог Гор, которому в Эдфу был посвящен копчик, и Баст из Бубаса, под видом
кошки, Шу, бог воздуха — лев, Пта — апис, Гатор — богиня веселья — корова, Анубис, бог бальзамирования, с
головою шакала, и Монту из Гормона, и коптский Мину, и богиня неба Нейт из Саиса, и, наконец, в виде овна, страшный бог, имя которого не произносилось и которого называли Хентиементу, что значит «Живущий на Западе».
Однажды, когда я преднамеренно рассказывал Бедеру, что у нас при опахивании деревни от коровьей смерти зарывают в землю черную собаку и черную
кошку живыми, Бедер воскликнул: «В такой деревне надо попа по шею в землю зарыть и плугом
голову оторвать».
— Боже мой, — вспоминала мать, обращаясь к своей горничной Пелагее. — Поличка, да ведь я слышала над
головою шум и окликала тебя, говоря: «тут
кошка, выгони ее». А ты проговорила: «никого нет», — и легла снова.
Было у нас два черкеса, проворны, как
кошки, и храбрость имели большую. Кинулся один к Салтанову навстречу, в половине пригорка сошлись. Салтанов в него из револьвера выпалил; черкес нагнулся, оба упали. А другой-то черкес подумал, что товарищ у него убит. Как бросится туда же… Оглянуться мы не успели, он уж Салтанову
голову напрочь ножом отмахнул.
Соломонида Платоновна. Есть чему нравиться,
кошка ободранная! Если бы у тебя даже и было что с ней, так выкинуть надо сейчас же из
головы, потому что тебе и думать даже о ней неприлично, и мне, пожалуйста, не говори больше об этом: я терпеть не могу и слушать этого.
Он слышал только, как билось его сердце; он видел, как старуха подошла к нему, сложила ему руки, нагнула ему
голову, вскочила с быстротою
кошки к нему на спину, ударила его метлой по боку, и он, подпрыгивая, как верховой конь, понес ее на плечах своих.
Левка качал
головой: «Разве щенята, а большие нет. Они так любят, кто по нраву придется, вот наша
кошка Машка любит моего Шарика».
Были брат и сестра — Вася и Катя; и у них была
кошка. Весной
кошка пропала. Дети искали ее везде, но не могли найти. Один раз они играли подле амбара и услыхали, над
головой что-то мяучит тонкими голосами. Вася влез по лестнице под крышу амбара. А Катя стояла внизу и все спрашивала: «Нашел? Нашел?» Но Вася не отвечал ей. Наконец, Вася закричал ей: «Нашел! наша
кошка… и у нее котята; такие чудесные; иди сюда скорее». Катя побежала домой, достала молока и принесла
кошке.
Сверху, с печки, с испуганным любопытством глядели
головы Авдотьи-работницы и хозяйкиной кошки-фаворитки; кругом были разбросаны изорванные и разбитые ширмы; раскрытый сундук показывал свою неблагородную внутренность; валялись одеяло и подушка, покрытые хлопьями из тюфяка, и, наконец, на деревянном трехногом столе заблистала постепенно возраставшая куча серебра и всяких монет.
Дорого дал бы отставной гусар, если бы ему позволено было хоть раз «щелкнуть» по этой головке! Он не любил старух, как большая собака не любит
кошек, и приходил чисто в собачий восторг, когда видел
голову, похожую на дыньку.
Сова имеет такую же
голову, как
кошка, так же хорошо видит ночью, летает бесшумно, как бесшумно ходит
кошка, ловит мышей, и крик ее похож на кошачье мяуканье.
Она бормотала: „Ах, как это хорошо!“ Детская радость на лице, слезы, кроткая улыбка, мягкие волосы, выбившиеся из-под платка, и самый платок, небрежно накинутый на
голову, при свете фонаря напомнили мне прежнюю Кисочку, которую хотелось погладить, как
кошку…
Поеживаясь, как от холода, Магнус быстро заходил по комнате, заглянул в потухший камин и подошел к Марии. Мария вопросительно подняла на него свой ясный взор, и с осторожной нежностью, как ласкают попугая или
кошку, Магнус погладил ее по
голове, бормоча...
— Тогда бы ты уж должен больше о нас заботиться… На черный день у нас ничего нету. Вон, когда ты у Гебгарда разбил хозяйской
кошке голову, сколько ты? — всего два месяца пробыл без работы, и то чуть мы с голоду не перемерли. Заболеешь ты, помрешь — что мы станем делать? Мне что, мне-то все равно, а за что Зине пропадать? Ты только о своем удовольствии думаешь, а до нас тебе дела нет. Товарищу ты последний двугривенный отдашь, а мы хоть по миру иди; тебе все равно!
Кошка виновата?…» Поймал
кошку и разбил ей
голову о пресс.
На ту пору никто не сумел хорошо резака сделать: иной сдуру, как пень, в реку хлопнется, — а это уж не то, это называется паля, и за то пятнадцать
кошек в спину, чтоб она свое место знала и вперед
головы не совалась.
В верхнем жилье, в окнах с цельными зеркальными стеклами стояли незатейливые гипсовые изображения Вольтера, Суворова, поднявшей чуть не выше
головы правую ногу Тальони, зеленого попугая с коричневым носом и разноцветной
кошки, с
головой, качавшейся при малейшем прикосновении.
С каждым свиданием он терял
голову. Прирожденная кокетка играла с ним, как
кошка с мышью.
— Шутки я шучу, Алексей Григорьевич, знаешь, чай, меня не первый год, а в душе при этих шутках
кошки скребут, знаю тоже, какое дело и мы затеваем. Не себя жаль мне! Что я?
Голову не снимут, разве в монастырь дальний сошлют, так мне помолиться и не грех будет… Вас всех жаль, что около меня грудью стоят, будет с вами то же, что с Алексеем Яковлевичем… А ведь он тебе тезка был.
— Да их, вашу братию, новгородский народ не стал терпеть за обманы и называть челядинцами,
голой Литвой, блудливыми
кошками и трусливыми зайцами! — заметил один из старцев.
— Да их, вашу братию, новгородский народ не стал терпеть за обманы и называет челядинцами,
голой Литвой, блудливыми
кошками и трусливыми зайцами! — заметил один из старцев.
Она между тем не поднимала
головы и, по-прежнему опрокинув ее, напротив, неотводно смотрела на него своими светящимися в полумраке, царившем в гостиной, как у
кошки, глазами.
— Смотри-ка, — вскричал
голова, надседаясь со смеху, — на сотском лица нет,
кошки испугался!
Он уж на руках, плече,
голове длинного, уж на стене, проворно взбирается, как
кошка, выше и выше, цепляясь за что попало, за уцелевшие карнизы, поросшие в расселинах отпрыски дерев, выбитые кирпичи…
Прислушиваясь, он потонул было в глубокой холодной тишине; вдруг обдали его, точно кипятком, мурлыканье и возня
кошек над его
головой.
Чуть касаясь пола, как
кошка, добралась она до двери этой комнаты и приложила свой глаз к замочной скважине. Представившаяся ей картина вполне подтвердила доклад Агафонихи. Еле мерцающая, сильно нагоревшая свеча полуосвещала комнату и спавшего крепким сном поперек кровати Егора Егоровича. Он даже сполз с перины и лежал, закинув
голову назад. Богатырский храп гулко раздавался среди окружающей тишины.
С ними здесь было их все, — при них находились и их жены, пряхи, в коротких накидках, и совсем
голые дети, и собаки, и
кошки.