Неточные совпадения
Парень им
говорил: — Перестаньте плакать, перестаньте рвать мое сердце. Зовет нас государь на службу. На меня пал жеребей. Воля божия. Кому не умирать, тот жив будет. Авось-либо я с полком к вам приду. Авось-либо дослужуся до чина. Не крушися, моя матушка родимая. Береги для меня Прасковьюшку. — Рекрута сего отдавали из экономического селения.
Ворота заскрыпели;
парень вышел с дубиною и пошел вперед, то указывая, то отыскивая дорогу, занесенную снеговыми сугробами. «Который час?» — спросил его Владимир. «Да уж скоро рассвенет», — отвечал молодой мужик. Владимир не
говорил уже ни слова.
Кричит: «Я вам не
парень, я втрое старше вас!» Долго мы состязались, потом он
говорит: «Вы, Долганов, престиж мой подрываете, какого черта!» Ну, посмеялись мы; конечно, тихонько смеемся, чтобы престиж не пострадал.
— Слушало его человек… тридцать, может быть — сорок; он стоял у царь-колокола.
Говорил без воодушевления, не храбро. Один рабочий отметил это, сказав соседу: «Опасается
парень пошире-то рот раскрыть». Они удивительно чутко подмечали все.
Этот
парень, давно знакомый, еще утром сегодня был добродушен, весел, услужлив, а теперь круглое лицо его странно обсохло, заострилось, точно после болезни; он посматривал на Самгина незнакомым взглядом и вполголоса
говорил...
Ну, я ему и
говорю: “Ты,
парень, лакействовать брось, а иди-ко служить ко мне”».
В центре их стоял человек в башлыке, шевеля светлыми усами на маленьком лице;
парень в сибирской, рваной папахе звучно
говорил ему...
На крыльце соседнего дома сидел Лаврушка рядом с чумазым
парнем;
парень подпоясан зеленым кушаком, на боку у него — маузер в деревянном футляре. Он вкусно курит папиросу, а Лаврушка
говорит ему...
Тесной группой шли политические, человек двадцать, двое — в очках, один — рыжий, небритый, другой — седой, похожий на икону Николая Мирликийского, сзади их покачивался пожилой человек с длинными усами и красным носом; посмеиваясь, он что-то
говорил курчавому
парню, который шел рядом с ним,
говорил и показывал пальцем на окна сонных домов.
«Ты,
парень, —
говорят ему, — пошевеливайся, коренняк-то больно торопится».
В Мокром я проездом спрашиваю старика, а он мне: «Мы оченно,
говорит, любим пуще всего девок по приговору пороть и пороть даем все
парням.
— Стой ты, эй! Какого те Сабанеева? — опомнился
парень, весь опять заволновавшись. — Это он чего такого
говорил? — повернулся он вдруг к торговкам, глупо смотря на них.
После эту же, которую ноне порол, завтра
парень в невесты берет, так что оно самим девкам,
говорит, у нас повадно».
А
парень все ревет как баба: «Это не я,
говорит, это он меня наустил», — да на меня и показывает.
«Ну так пойдем,
говорю,
парень, давай».
Вдруг один здешний
парень, Вишняков, он теперь у Плотниковых рассыльным служит, смотрит на меня да и
говорит: «Ты чего на гусей глядишь?» Я смотрю на него: глупая, круглая харя,
парню двадцать лет, я, знаете, никогда не отвергаю народа.
— Виктор отличный
парень, только уж как попало ему в голову — и понес всякую чепуху, —
говорил Веревкин, делая вид, что не замечает смущения Привалова.
— Постой же, я пока нам постель постелю, и пусть уж ты ляжешь… и я с тобой… и будем слушать… потому я,
парень, еще не знаю… я,
парень, еще всего не знаю теперь, так и тебе заранее
говорю, чтобы ты всё про это заранее знал…
А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то чем же опять хорошо?» Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется, прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь, «ей-богу, и ему что-то в этом же роде всё это время мерещилось, нет-нет и вдруг как будто и померещится!» Он тотчас же умолк под грозным взглядом своей супруги, но умолк он утром, а вечером, наедине с супругой, и принужденный опять
говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных мыслей: «Ведь в сущности что ж?..» (Умолчание.) «Конечно, всё это очень странно, если только правда, и что он не спорит, но…» (Опять умолчание.) «А с другой стороны, если глядеть на вещи прямо, то князь, ведь, ей-богу, чудеснейший
парень, и… и, и — ну, наконец, имя же, родовое наше имя, всё это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в унижении, в глазах света, то есть, смотря с этой точки зрения, то есть, потому… конечно, свет; свет есть свет; но всё же и князь не без состояния, хотя бы только даже и некоторого.
— Это ведь мы подвели
парня, —
говорил Голяшкин. — Надо его выручать.
— Какие дела?.. Ни с ним, ни с родителем его дел у меня никаких не бывало, — маленько, чуть-чуть смутившись, ответил Доронин. — По человечеству,
говорю, жалко. А то чего же еще?
Парень он добрый, хороший — воды не замутит, ровно красная девица.
Нешто зареклись, голубчики? — ласково, заискивающим голосом
говорила она
парням.
Возвивалась голубушка высоко,́ далеко,
Садилася голубушка на бел горюч камень,
Умывалась голубушка водою морскою,
Утиралась голубушка шелковой травою,
Говорила голубушка с холостым
парнем:
«Уж ты,
парень, паренек, глупенький твой разумок —
Не по промыслу заводы ты заводишь,
Трех девушек,
парень, за один раз любишь:
Перву Машу во Казани
Да Дуняшу в Ярославле,
А душеньку Ульяшеньку в Нижнем городочке;
Купил Маше ленту алу...
— Видать не видал, а слыхом немало слыхал, — отвечал Корней. —
Говорят,
парень не больно удатный, прямо сказать, простофиля.
— А ты,
парень, не черкайся, коли
говоришь про хорошее дело, — внушительно сказал ему Патап Максимыч. — Зачем супротивного поминать?
Говорю тебе — женись. Поверь, совсем тогда другая жизнь у тебя будет.
— Теперь он, собака, прямехонько к водяному!.. Сунет ему, а тот нас совсем завинит, — так
говорил толпе плечистый рабочий с сивой окладистой бородой, с черными, как уголь, глазами. Вся артель его уважала, рабочие звали его «дядей Архипом». — Снаряжай, Сидор, спину-то: тебе,
парень, в перву голову отвечать придется.
— Беленькая такая, — продолжал Алексей,
говоря с самарцами, — нежная, из себя такая красавица, каких на свете мало бывает. А я был
парень молодой и во всем удатный. И гостила тогда у Чапурина послушница Комаровской обители Фленушка, бой-девка, молодец на все руки, теперь уж,
говорят, постриглась и сама в игуменьи поступила. Она в первый раз и свела нас.
— Глупость ты делаешь большую, Лихонин, —
говорил лениво Платонов, — но чту и уважаю в тебе славный порыв. Вот мысль — вот и дело. Смелый ты и прекрасный
парень.
— Ай да Петряй! Клевашный [Проворный, сметливый, разумный.]
парень! —
говорил молодой лесник, Захаром звали, потряхивая кудрями. — Вот, брат, уважил так уважил… За этот горох я у тебя, Петряйко, на свадьбе так нарежусь, что целый день песни играть да плясать не устану.
Говорила ему после того Аксинья Захаровна: «Хоть, мол, Алексей человек и хороший, кроткий и тихий, да ладно ли,
говорит, будет молодому
парню быть у нас в приближенье?
— Ладно ль это будет, кормилец? Сам посуди, что люди зачнут
говорить: хозяин в отлучке, дочери невесты, молодой
парень с ними ест да пьет… И не знай чего наскажут! —
говорила Аксинья Захаровна.
— В работники хочешь? — сказал он Алексею. — Что же? Милости просим. Про тебя слава идет добрая, да и сам я знаю работу твою: знаю, что руки у тебя золото… Да что ж это,
парень? Неужели у вас до того дошло, что отец тебя в чужи люди посылает? Ведь ты
говоришь, отец прислал. Не своей волей ты рядиться пришел?
— Не ври,
парень, по глазам вижу, что знаешь про ихнее дело… Ты же намедни и сам шептался с этим проходимцем… Да у тебя в боковуше и Патап Максимыч, от людей таясь, с ним
говорил да с этим острожником Дюковым. Не может быть, чтоб не знал ты ихнего дела. Сказывай… Не ко вреду спрашиваю, а всем на пользу.
— Слышал, Петруха, у хозяев-то брагу варят, —
говорил коренастый рыжеватый
парень, стоя за станком и оттачивая ставешок.
— Из окольных, — ответила Манефа. — Нанимал в токари, да ровно он обошел его: недели,
говорю, не жил — в приказчики.
Парень умный, смиренный и грамотник, да все-таки разве можно человека узнать, когда у него губы еще не обросли? Двадцать лет с чем-нибудь… Надо бы, надо бы постарше… Да что с нашим Патапом Максимычем поделаешь, сами знаете, каков. Нравный человек — чего захочет, вынь да положь, никто перечить не смей. Вот хоть бы насчет этого Алексея…
— Не бывает разве, что отец по своенравию на всю жизнь губит детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу, хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду,
парень в петлю… А родитель руками разводит да
говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
Золото
парень,
говорю, просто золото.
— Экой,
парень, чудной ты какой, —
говорил ему Патап Максимыч. — Бери, коли дают. На дороге не поднимешь, пригодится.
— Надежный человек, — молвил Патап Максимыч. — А
говорю это тебе, отче, к тому, что если, Бог даст, уверюсь в нашем деле, так я этого самого Алексея к тебе с известьем пришлю. Он про это дело знает, перед ним не таись. А как будет он у тебя в монастыре, покажи ты ему все свое хозяйство, поучи парня-то… И ему пригодится, и мне на пользу будет.
— Еще солнышко-то не село,
говорите вы, матушка? — спрашивал Никанору ронжинский
парень ростом в косую сажень, с красным лицом и со страшными кулачищами. Очень подмывало его в погоню скакать. Хоть отбить не отобьют, по крайности можно будет подраться, потешиться.
— А я вот что, Алексеюшка, думаю, — с расстановкой начал Патап Максимыч. —
Поговорить бы тебе с отцом, не отпустит ли он тебя ко мне в годы.
Парень ты золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего
говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
— Про это что и
говорить, — отвечал Пантелей. —
Парень — золото!.. Всем взял: и умен, и грамотей, и душа добрая… Сам я его полюбил. Вовсе не похож на других
парней — худого слова аль пустошних речей от него не услышишь: годами молод, разумом стар… Только все же, сама посуди, возможно ль так приближать его?
Парень холостой, а у Патапа Максимыча дочери.
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил бы, что мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, —
говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня в обитель не пустишь, я, мол, себя не пожалею: либо руки на себя наложу, либо какого ни на есть
парня возьму в полюбовники да «уходом» за него и уйду… Увидишь, какой тихонький после твоих речей будет… Только ты скрепи себя, что б он ни делал. Неровно и ударит: не робей, смело
говори да строго, свысока.
— Поди вот, влезь человеку в душу-то! — сказал он, кончив рассказ. — Думал я, другого такого
парня на свете-то нет: кроткий, тихий, умный, богобоязный!.. Ан вон каков оказался!.. Истинно
говорят: надо с человеком куль соли съесть, тогда разве узнаешь, каков он есть!.. Я ль его не любил, я ли не награждал его!.. И заплатил же он мне!.. Заплатил!..
— Разве
говорю я, что разговорами размыкаешь его? Твое горе только годы размы́кать могут, — молвил Колышкин. — А надо тебе мыслями перескочить на что на другое… Коли про дела
говорить не можешь, расспроси
парня, каково съездил, кого видел, что
говорил…
— Чтой-то,
парень? — дивился Пантелей. — Голова так и палит у тебя, а сам причитаешь, ровно баба в родах?.. Никак, слезу ронишь?.. Очумел, что ли, ты, Алексеюшка?.. В портках, чать, ходишь, не в сарафане, как же тебе рюмы-то распускать… А ты рассказывай, размазывай толком, что хотел
говорить.
— Да помереть мне, с места не вставши, коли такого дельца я не состряпаю, — весело вскрикнула Фленушка. — А ты, Настенька, как Алешка придет к тебе, — прибавила она, садясь на кровать возле Насти, —
говори с ним умненько да хорошенько,
парня не запугивай… Смотри, не обидь его… И без того чуть жив ходит.
— Просим любить нас, лаской своей не оставить, Аксинья Захаровна, —
говорил хозяйке Данило Тихоныч. — И парнишку моего лаской не оставьте… Вы не смотрите, что на нем такая одежа… Что станешь делать с молодежью? В городе живем, в столицах бываем; нельзя… А по душе, сударыня,
парень он у меня хороший, как есть нашего старого завета.
— Да ты,
парень, вьюном-то не увертывайся, у нас, у девиц — увертка не вывертка, — сказала Фленушка. — Прямо
говори: по-прежнему ль с Настенькой любишься?
— Будь покоен, почтенный, все это в наших руках, завсегда это можем, — отвечал Федор. — Восьэтто [Восьэтто, или восейка, — недавно, на днях, намедни.] мы одним днем две самокрутки спроворили… Четыре тройки,
говоришь?.. Можно…
Парней десяток?.. И это можно… Велику ль погоню-то ждешь?.. Кольев не припасти ли, аль одним кулаком расправимся?