Неточные совпадения
— Воображаю, хорош был небритый суд! — говорил
генерал,
продолжая смеяться.
Когда все уселись и всем разнесли по чашке чаю,
генерал изложил весьма ясно и пространно, в чем состояло дело: «Теперь, господа, —
продолжал он, — надлежит решить, как нам действовать противу мятежников: наступательно или оборонительно?
Мнение мое было принято чиновниками с явною неблагосклонностию. Они видели в нем опрометчивость и дерзость молодого человека. Поднялся ропот, и я услышал явственно слово «молокосос», произнесенное кем-то вполголоса.
Генерал обратился ко мне и сказал с улыбкою: «Господин прапорщик! Первые голоса на военных советах подаются обыкновенно в пользу движений наступательных; это законный порядок. Теперь станем
продолжать собирание голосов. Г-н коллежский советник! скажите нам ваше мнение!»
— И я не поеду. Очень нужно тащиться за пятьдесят верст киселя есть. Mathieu хочет показаться нам во всей своей славе; черт с ним! будет с него губернского фимиама, обойдется без нашего. И велика важность, тайный советник! Если б я
продолжал служить, тянуть эту глупую лямку, я бы теперь был генерал-адъютантом. Притом же мы с тобой отставные люди.
Тоже и писать им не возбраняется, —
продолжал генерал.
— Они всегда жалуются, — сказал
генерал. — Ведь мы их знаем. — Он говорил о них вообще как о какой-то особенной, нехорошей породе людей. — А им тут доставляется такое удобство, которое редко можно встретить в местах заключения, —
продолжал генерал.
Генерал кивнул головой и
продолжал...
Не спуская глаз с Нехлюдова,
генерал протянул с короткими пальцами руку к столу, позвонил и
продолжал молча слушать, пыхтя папироской и особенно громко откашливаясь.
— Ну, так и квит, — смеясь, сказал
генерал. — Что ему, то и ей. Его по болезни оставить можно, —
продолжал он, — и, разумеется, будет сделано всё, что возможно, для облегчения его участи; но она, хотя бы вышла за него, не может остаться здесь…
А вот
генерал идет, —
продолжал Лупихин, — штатский
генерал в отставке, разоренный
генерал.
«Ну что же, —
продолжал генерал, — рассказывай: где ты встретился с Дубровским?» — «У двух сосен, батюшка, у двух сосен».
Трактир Полякова
продолжал процветать, пока не разогнали Шиповку. Но это сделала не полиция. Дом после смерти слишком человеколюбивого
генерала Шилова приобрело императорское человеколюбивое общество и весьма не человеколюбиво принялось оно за старинных вольных квартирантов. Все силы полиции и войска, которые были вызваны в помощь ей, были поставлены для осады неприступной крепости. Старики, помнящие эту ночь, рассказывали так...
Генерал-губернатор, начальник острова в окружные начальники не верили в производительность труда сахалинских земледельцев; для них уже не подлежало сомнению, что попытка приурочить труд ссыльных к сельскому хозяйству потерпела полную неудачу и что
продолжать настаивать на том, чтобы колония во что бы ни стало была сельскохозяйственной, значило тратить непроизводительно казенные деньги и подвергать людей напрасным мучениям.
Завидев их, он привстал, любезно кивнул издали головой
генералу, подал знак, чтобы не прерывали чтения, а сам успел отретироваться за кресла, где, облокотясь левою рукой на спинку,
продолжал слушать балладу уже, так сказать, в более удобном и не в таком «смешном» положении, как сидя в креслах.
— А я, брат,
продолжаю не постигать, — задумчиво заметил
генерал, несколько вскинув плечами и немного расставив руки.
— Она? Ну, вот тут-то вся неприятность и сидит, —
продолжал, нахмурившись,
генерал, — ни слова не говоря, и без малейшего как есть предупреждения, она хвать меня по щеке! Дикая женщина; совершенно из дикого состояния!
— Браво, браво! — кричал Фердыщенко. Усмехнулся и Птицын, которому тоже было чрезвычайно неприятно появление
генерала; даже Коля засмеялся и тоже крикнул: «Браво!» — И я прав, я прав, трижды прав! — с жаром
продолжал торжествующий
генерал, — потому что если в вагонах сигары запрещены, то собаки и подавно.
— Марфа Борисовна, двадцать пять рублей… все, что могу помощию благороднейшего друга. Князь! Я жестоко ошибся! Такова… жизнь… А теперь… извините, я слаб, —
продолжал генерал, стоя посреди комнаты и раскланиваясь во все стороны, — я слаб, извините! Леночка! подушку… милая!
И однако же, дело
продолжало идти все еще ощупью. Взаимно и дружески, между Тоцким и
генералом положено было до времени избегать всякого формального и безвозвратного шага. Даже родители всё еще не начинали говорить с дочерьми совершенно открыто; начинался как будто и диссонанс: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему-то недовольною, а это было очень важно. Тут было одно мешавшее всему обстоятельство, один мудреный и хлопотливый случай, из-за которого все дело могло расстроиться безвозвратно.
Генерал долго еще
продолжал в этом роде, но слова его были удивительно бессвязны. Видно было, что он потрясен и смущен чрезвычайно чем-то до крайности ему непонятным.
— Не могу не предупредить вас, Аглая Ивановна, что всё это с его стороны одно шарлатанство, поверьте, — быстро ввернул вдруг
генерал Иволгин, ждавший точно на иголочках и желавший изо всех сил как-нибудь начать разговор; он уселся рядом с Аглаей Ивановной, — конечно, дача имеет свои права, —
продолжал он, — и свои удовольствия, и прием такого необычайного интруса для толкования Апокалипсиса есть затея, как и другая, и даже затея замечательная по уму, но я…
— Заснуть! — крикнул
генерал. — Я не пьян, милостивый государь, и вы меня оскорбляете. Я вижу, —
продолжал он, вставая опять, — я вижу, что здесь всё против меня, всё и все, Довольно! Я ухожу… Но знайте, милостивый государь, знайте…
Коля Иволгин, по отъезде князя, сначала
продолжал свою прежнюю жизнь, то есть ходил в гимназию, к приятелю своему Ипполиту, смотрел за
генералом и помогал Варе по хозяйству, то есть был у ней на побегушках.
Нина Александровна укорительно глянула на
генерала и пытливо на князя, но не сказала ни слова. Князь отправился за нею; но только что они пришли в гостиную и сели, а Нина Александровна только что начала очень торопливо и вполголоса что-то сообщать князю, как
генерал вдруг пожаловал сам в гостиную. Нина Александровна тотчас замолчала и с видимою досадой нагнулась к своему вязанью.
Генерал, может быть, и заметил эту досаду, но
продолжал быть в превосходнейшем настроении духа.
— Не забуду-с, — откланивалась дама, ставшая доверчивее. Сходя вниз по лестнице,
генерал, еще с неостывшим жаром,
продолжал сожалеть, что они не застали и что князь лишился такого очаровательного знакомства.
— И вы совершенно, совершенно попали на мою идею, молодой друг мой, — воскликнул
генерал восторженно, — я вас не за этою мелочью звал! —
продолжал он, подхватывая, впрочем, деньги и отправляя их в карман, — я именно звал вас, чтобы пригласить в товарищи на поход к Настасье Филипповне или, лучше сказать, на поход на Настасью Филипповну!
— Супруга моя целый месяц у вас прогостила! —
продолжал генерал.
— И по лицу видно: ужасно похудели и постарели, —
продолжал генерал с участием.
— Какие же взятки? — воскликнул
генерал. — Нет-с, совсем нет-с! Это хозяйственная экономия — это так!.. Вы знаете что, —
продолжал Эйсмонд несколько уже даже таинственно, — один полковой командир показал в отчете в экономии пять тысяч… его представили за это к награде… только отчет возвращается… смотрят: представление к награде зачеркнуто, а на полях написано: «Дурак!».
— Какая она аристократка! — возразил с сердцем Еспер Иваныч. — Авантюристка — это так!.. Сначала по казармам шлялась, а потом в генерал-адъютантши попала!.. Настоящий аристократизм, —
продолжал он, как бы больше рассуждая сам с собою, — при всей его тепличности и оранжерейности воспитания, при некоторой брезгливости к жизни, первей всего благороден, великодушен и возвышен в своих чувствованиях.
— Он пишет, —
продолжала Фатеева, и ее голос при этом даже дрожал от гнева, — чтобы я или возвратила ему вексель, или он будет писать и требовать меня через генерал-губернатора.
— Дело в том, —
продолжал генерал, — что несколько злоумышленников образовали из себя"Общество для предвкушения гармоний будущего".
— Дворянин-с! —
продолжал восклицать между тем
генерал. — Знаешь ли ты, чем это пахнет! Яд, сударь! возмущение! Ты вот сидишь да с попадьей целуешься; «доброчинно» да «душепагубно» — и откуда только ты эти слова берешь! Чем бы вразумить да пристыдить, а он лукошко в руку да с попадейкой в лес по грибы!
— Вы! —
продолжал между тем молодой
генерал, расхаживая тревожными шагами взад и вперед по кабинету, — вы! вам нужна какая-нибудь тарелка щей, да еще чтоб трубка «Жукова» не выходила у вас из зубов… вы! Посмотрите, как у вас везде нагажено, насрамлено пеплом этого поганого табачища… какая подлая вонь!
— Только на половине дороги смотрим, кто-то перед носом у нас трюх-трюх! —
продолжает Феденька, — ведь просто даже глядеть было на тебя тошно, каким ты разуваем ехал! а еще
генерал… ха-ха!
Куда все это девалось? спрашивал себя
генерал и
продолжал молча наблюдать, с каким-то диким наслаждением растравляя собственные раны.
— Я сам работаю теперь для заводов, —
продолжал генерал, отхлебывая чай из стакана.
— Что она такое, если разобрать… —
продолжала Раиса Павловна волнуясь. — Даже если мы закроем глаза на ее отношения к
генералу, что она такое сама по себе?
Взбешенный набоб тоже побледнел и, взглянув на
генерала удивленными, широко раскрытыми глазами, что-то коротко сказал Прейну по-английски; но
генерал не слышал его слов, потому что прямо через болото отправился на дымок привала. Brunehaut
продолжала оглашать воздух отчаянными воплями.
Прозоров
продолжал в том же роде;
генерал слушал его внимательно, стараясь проверить самого себя.
Генерал поморщился, но
продолжал слушать это немножко откровенное возражение.
— Ты, кажется, уж давненько живешь на заводах и можешь в этом случае сослужить службу, не мне, конечно, а нашему общему делу, —
продолжал свою мысль
генерал. — Я не желаю мирволить ни владельцу, ни рабочим и представить только все дело в его настоящем виде. Там пусть делают, как знают. Из своей роли не выходить — это мое правило. Теория — одно, практика — другое.
Осадчий стоял перед ним, высокий, неподвижный, сумрачный, с опущенной вниз обнаженной шашкой.
Генерал помолчал немного и
продолжал спокойнее, с грустным и насмешливым выражением...
— Это чувство в нем надо поддержать! —
продолжает генерал, гордо озираясь.
— Коли приказанье будет, я доклад смелый могу держать, — отвечал старик с какой-то гордостью. — Григорий Васильев не такой человек, чтоб его можно было залакомить или закупить, что коли по головке погладить, так он и лапки распустит: никогда этого быть не может. У Григорья Васильева, —
продолжал он умиленным тоном и указывая на потолок, — был один господин —
генерал… он теперь на небе, а вы, выходит, преемник его; так я и понимаю!
— Много, конечно, не нужно. Достаточно выбрать лучшие экземпляры. Где же все! — отвечал князь. — Покойник
генерал, —
продолжал он почти на ухо Калиновичу и заслоняясь рукой, — управлял после польской кампании конфискованными имениями, и потому можете судить, какой источник и что можно было зачерпнуть.
— Ни лета одного, — начал он, указывая на старика-генерала, — ни расстояния для другого, —
продолжал, указав на предводителя, — ничто не помешало им выразить те чувства, которые питаем все мы. Радуемся этой минуте, что ты с нами, и сожалеем, что эта минута не может продолжиться всю жизнь, и завидуем счастливцу Петербургу, который примет тебя в лоно свое.
— А вот я рад, что и вы здесь, капитан, — сказал он морскому офицеру, в штаб-офицерской шинели, с большими усами и Георгием, который вошел в это время в блиндаж и просил
генерала дать ему рабочих, чтобы исправить на его батарее две амбразуры, которые были засыпаны. — Мне
генерал приказал узнать, —
продолжал Калугин, когда командир батареи перестал говорить с
генералом, — могут ли ваши орудия стрелять по траншее картечью?
— Смешная эта Людмила Львовна, — вдруг заговорил
генерал, точно
продолжая вслух течение своих мыслей.
— О, генерал-бас надобно долго и прилежно изучать! —
продолжала с одушевлением gnadige Frau.