Неточные совпадения
В другой
стороне мужики
в одних рубахах, стоя на телегах, накладывали копны и пылили по
сухому, раскаленному полю.
Все опять притихли. Павел бросил горсть
сухих сучьев на огонь. Резко зачернелись они на внезапно вспыхнувшем пламени, затрещали, задымились и пошли коробиться, приподнимая обожженные концы. Отражение света ударило, порывисто дрожа, во все
стороны, особенно кверху. Вдруг откуда ни возьмись белый голубок, — налетел прямо
в это отражение, пугливо повертелся на одном месте, весь обливаясь горячим блеском, и исчез, звеня крылами.
Он отскочил
в сторону, личико его тревожно и радостно дрожало, он размахивал руками, притопывал, точно собираясь плясать, полы его сюртука трепетали подобно крыльям гуся, и торопливо трещал
сухой голосок...
А она, отворотясь от этого
сухого взгляда, обойдет сзади стула и вдруг нагнется к нему и близко взглянет ему
в лицо, положит на плечо руки или нежно щипнет его за ухо — и вдруг остановится на месте, оцепенеет, смотрит
в сторону глубоко-задумчиво, или
в землю, точно перемогает себя, или — может быть — вспоминает лучшие дни, Райского-юношу, потом вздохнет, очнется — и опять к нему…
Миловидные рыжевато-пестрые птички эти все время прятались
в зарослях, потом выскакивали вдруг где-нибудь с другой
стороны и скрывались снова под
сухой травой.
Если смотреть на долину со
стороны моря, то она кажется очень короткой. Когда-то это был глубокий морской залив, и устье Аохобе находилось там, где суживается долина. Шаг за шагом отходило море и уступало место
суше. Но самое интересное
в долине — это сама река.
В 5 км от моря она иссякает и течет под камнями. Только во время дождей вода выступает на дневную поверхность и тогда идет очень стремительно.
Во вторую половину дня нам удалось пройти только до перевала. Заметив, что вода
в речке начинает иссякать, мы отошли немного
в сторону и стали биваком недалеко от водораздела. Весело затрещали
сухие дрова
в костре. Мы грелись около огня и делились впечатлениями предыдущей ночи.
Перейдя через невысокий хребет, мы попали
в соседнюю долину, поросшую густым лесом. Широкое и
сухое ложе горного ручья пересекало ее поперек. Тут мы разошлись. Я пошел по галечниковой отмели налево, а Олентьев — направо. Не прошло и 2 минут, как вдруг
в его
стороне грянул выстрел. Я обернулся и
в это мгновение увидел, как что-то гибкое и пестрое мелькнуло
в воздухе. Я бросился к Олентьеву. Он поспешно заряжал винтовку, но, как на грех, один патрон застрял
в магазинной коробке, и затвор не закрывался.
Посидев еще немного, я пошел дальше. Все время мне попадался
в пути свежеперевернутый колодник. Я узнал работу медведя. Это его любимейшее занятие. Слоняясь по тайге, он подымает бурелом и что-то собирает под ним на земле. Китайцы
в шутку говорят, что медведь
сушит валежник, поворачивая его к солнцу то одной, то другой
стороной.
Тут только мы заметили, что к лежбищу ни с какой
стороны подойти было нельзя. Справа и слева оно замыкалось выдающимися
в море уступами, а со
стороны суши были отвесные обрывы 50 м высотой. К сивучам можно было только подъехать на лодке. Убитого сивуча взять с собой мы не могли; значит, убили бы его зря и бросили бы на месте.
После этого он выстрелил из ружья
в воздух, затем бросился к березе, спешно сорвал с нее кору и зажег спичкой. Ярким пламенем вспыхнула
сухая береста, и
в то же мгновение вокруг нас сразу стало вдвое темнее. Испуганные выстрелом изюбры шарахнулись
в сторону, а затем все стихло. Дерсу взял палку и накрутил на нее горящую бересту. Через минуту мы шли назад, освещая дорогу факелом. Перейдя реку, мы вышли на тропинку и по ней возвратились на бивак.
Река Мутухе (по-удэгейски — Ца-уги) впадает
в бухту Опричник (44° 27' с. ш. и 39° 40'
в. д. от Гринвича), совершенно открытую со
стороны моря и потому для стоянки судов не пригодную. Глубокая заводь реки, сразу расширяющаяся долина и необсохшие болота вблизи моря указывают на то, что раньше здесь тоже был залив, довольно глубоко вдававшийся
в сушу. По береговым валам около самой бухты растет ползучий даурский можжевельник, а по болотам — кустарниковая береза с узкокрылыми плодами.
Если идти вверх по реке, то
в последовательном порядке будут попадаться следующие притоки: с левой
стороны (по течению) — Дунгоу [Дун-гоу-восточная долина.], Канехеза [Гань-хэ-цзы —
сухая речка.] и Цимухе.
Какая-нибудь мохнатая Жучка, прикорнувшая перед зарей на
сухой куче навоза, лениво потягивается и, помахивая хвостом, мелкой рысцой отправляется
в другую
сторону двора.
С одной
стороны дороги — необозримое озимое поле, кое-где перерезанное неглубокими овражками, блестит мокрой землею и зеленью и расстилается тенистым ковром до самого горизонта; с другой
стороны — осиновая роща, поросшая ореховым и черемушным подседом, как бы
в избытке счастия стоит, не шелохнется и медленно роняет с своих обмытых ветвей светлые капли дождя на
сухие прошлогодние листья.
Здесь, на берегу, валялось много
сухого плавника. Выбрав место для бивака, мы сложили свои вещи и разошлись
в разные
стороны на охоту.
Дно низового Бикина илистое и песчаное. Около берегов часто попадаются
сухие речки и между ними маленькие озерки, а дальше
в сторону — болота, поросшие редкой лиственницей и тощей белой березой.
Река Кусун придерживается левой
стороны долины. Она идет одним руслом, образуя по
сторонам много
сухих рукавов, играющих роль водоотводных каналов, отчего долина Кусуна
в дождливое время года не затопляется водой. По показаниям удэгейцев, за последние 30 лет здесь не было ни одного наводнения.
Невдалеке от нас на поверхности спокойной воды вдруг появился какой-то предмет. Это оказалась голова выдры, которую крестьяне
в России называют «порешней». Она имеет длинное тело (1 м 20 см), длинный хвост (40 см) и короткие ноги, круглую голову с выразительными черными глазами, темно-бурую блестящую шерсть на спине и с боков и серебристо-серую на нижней
стороне шеи и на брюхе. Когда животное двигается по
суше, оно сближает передние и задние ноги, отчего тело его выгибается дугою кверху.
Место для бивака было выбрано нельзя сказать чтобы удачное. Это была плоская седловина, поросшая густым лесом.
В сторону от нее тянулся длинный отрог, оканчивающийся небольшой конической сопкой. По обеим
сторонам седловины были густые заросли кедровника и еще какого-то кустарника с неопавшей
сухой листвой. Мы нарочно зашли
в самую чащу его, чтобы укрыться от ветра, и расположились у подножия огромного кедра высотой, вероятно, 20 м.
Из пернатых
в этот день мы видели сокола-сапсана. Он сидел на
сухом дереве на берегу реки и, казалось, дремал, но вдруг завидел какую-то птицу и погнался за нею.
В другом месте две вороны преследовали сорокопута. Последний прятался от них
в кусты, но вороны облетели куст с другой
стороны, прыгали с ветки на ветку и старались всячески поймать маленького разбойника.
Ни березовой рощи, ни камня, ни пня давно уже не было и
в помине, а где стояло урочище
Сухой Пал — каждая
сторона доказывала
в свою пользу.
Он вылез из саней, пошел
в сторону и принес несколько
сухих дудок, торчавших из-под снега.
И с той поры, как ни случится, бывало, Патапу Максимычу встретиться с попом Сушилой, тотчас от него отворотится и даже начнет отплевываться, а
Сушило каждый раз вслед ему крикнет, бывало: «Праздник такой-то на дворе, гостей жди: с понятыми приеду, накрою на службе
в моленной…» И про эти угрозы от людей
стороной узнавала Аксинья Захаровна и каждый раз, как
в моленную люди сойдутся, строго-настрого наказывала старику Пантелею ставить на задах усадьбы караульных, чтоб неверный поп
в самом деле службу врасплох не накрыл.
Из окна направо была видна через ворота часть грязной, черной улицы, с чьим-то забором по ту
сторону. Вдоль этого забора, бережно ступая ногами
в сухие места, медленно проходили люди. «У них целый день еще впереди, — думал Ромашов, завистливо следя за ними глазами, — оттого они и не торопятся. Целый свободный день!»
Костер горел ярко, и безлицые тени дрожали вокруг него, изумленно наблюдая веселую игру огня. Савелий сел на пень и протянул к огню прозрачные,
сухие руки. Рыбин кивнул
в его
сторону и сказал Софье...
Так, глядя на зелень, на небо, на весь божий мир, Максим пел о горемычной своей доле, о золотой волюшке, о матери сырой дуброве. Он приказывал коню нести себя
в чужедальнюю
сторону, что без ветру
сушит, без морозу знобит. Он поручал ветру отдать поклон матери. Он начинал с первого предмета, попадавшегося на глаза, и высказывал все, что приходило ему на ум; но голос говорил более слов, а если бы кто услышал эту песню, запала б она тому
в душу и часто,
в минуту грусти, приходила бы на память…
Селезень присядет возле нее и заснет
в самом деле, а утка, наблюдающая его из-под крыла недремлющим глазом, сейчас спрячется
в траву, осоку или камыш; отползет, смотря по местности, несколько десятков сажен, иногда гораздо более, поднимется невысоко и, облетев
стороною, опустится на землю и подползет к своему уже готовому гнезду, свитому из
сухой травы
в каком-нибудь крепком, но не мокром, болотистом месте, поросшем кустами; утка устелет дно гнезда собственными перышками и пухом, снесет первое яйцо, бережно его прикроет тою же травою и перьями, отползет на некоторое расстояние
в другом направлении, поднимется и, сделав круг, залетит с противоположной
стороны к тому месту, где скрылась; опять садится на землю и подкрадывается к ожидающему ее селезню.
Господа взъерепенились, еще больше сулят, а
сухой хан Джангар сидит да губы цмокает, а от Суры с другой
стороны еще всадник-татарчище гонит на гривастом коне, на игренем, и этот опять весь худой, желтый,
в чем кости держатся, а еще озорнее того, что первый приехал. Этот съерзнул с коня и как гвоздь воткнулся перед белой кобылицей и говорит...
Быстро передвигая по кухне свои
сухие кости, она сверкала
в его
сторону воспаленными бессонницей глазами...
Сухой Мартын поблагословил воздух на все
стороны и, выхватив из-за пояса топор, воткнул его пред собой
в дерево.
Неподалеку
в стороне, у корней старой ели, сидел на промерзлой кочке
Сухой Мартын. Он с трудом переводил дыхание и, опершись подбородком на длинный костыль, молчал; вокруг него, привалясь кто как попало на землю, отдыхали безуспешно оттершие свою очередь мужики и раздраженно толковали о своей незадаче.
— Взметался нйжить… чего мечешься? — заговорил вдруг, входя, Сид Тимофеич и, подойдя к покойнику с правой
стороны, он покрыл его лицо, потом хотел было поправить руку, но, заметив замерзший
в ней пучок
сухой травы, начал ее выдергивать, говоря: «Подай! тебе говорю, подай, а то ругать стану». С этим он начал выколупывать пальцем траву, и вдруг громко рассмеялся.
Верстах
в трех от станицы, со всех
сторон открылась степь, и ничего не было видно, кроме однообразной, печальной,
сухой равнины, с испещренным следами скотины песком, с поблекшею кое-где травой, с низкими камышами
в лощинах, с редкими чуть проторенными дорожками и с ногайскими кочевьями, далеко — далеко видневшимися на горизонте.
Трое остальных шли по шоссе Камер-Коллежского Вала и пели «По морям». Ветер гнал по
сухой земле опавшие листья тополей, ущербный месяц глядел из черных туч с серебряными краями. Вдруг
в мозгах у Юрки зазвенело, голова мотнулась
в сторону, кепка слетела. Юрка
в гневе обернулся. Плотный парень
в пестрой кепке второй раз замахивался на него. Юрка отразил удар, но сбоку получил по шее. Черкизовцев было человек семь-восемь. Они окружили заводских ребят. Начался бой.
Она казалась ему то легкомысленной и доброй, то — хитрой, прикрывающей за своим весельем какие-то тёмные мысли: иногда её круглые глаза, останавливаясь на картах, разгорались жадно, и лицо бледнело, вытягиваясь, иногда же она метала
в сторону Марфы
сухой, острый луч, и ноздри её красивого носа, раздуваясь, трепетали.
При огромном мужском росте у него было сложение здоровое, но чисто женское:
в плечах он узок,
в тазу непомерно широк; ляжки как лошадиные окорока, колени мясистые и круглые; руки
сухие и жилистые; шея длинная, но не с кадыком, как у большинства рослых людей, а лошадиная — с зарезом; голова с гривой вразмет на все
стороны; лицом смугл, с длинным, будто армянским носом и с непомерною верхнею губой, которая тяжело садилась на нижнюю; глаза у Термосесова коричневого цвета, с резкими черными пятнами
в зрачке; взгляд его пристален и смышлен.
На ночь разложили большой костер. Нагретый воздух быстро поднимался кверху и опаливал
сухую листву на деревьях. Она вспыхивала и падала на землю
в той
стороне, куда относил ее легкий ветерок.
В той
стороне, где стояло
сухое дерево, ухал филин-пугач.
Мои спутники стояли у костров и, отвернувши
в сторону свои лица,
сушили белье на руках и делились впечатлениями пройденного пути.
Туземцы ушли, а мы принялись устраиваться на ночь. Односкатная палатка была хорошо поставлена, дым от костров ветер относил
в сторону, мягкое ложе из
сухой травы, кусок холодного мяса, черные сухари и кружка горячего чая заменили нам самую комфортабельную гостиницу и самый изысканный ужин
в лучшем городском ресторане.
Остропестро выставляло из-под кустов свои колючие пурпуровые головки.
В стороне стоял деревянный дом, маленький, серенький,
в одно жилье, с широкою обеденкою
в сад. Он казался милым и уютным. А за ним виднелась часть огорода. Там качались
сухие коробочки мака да беложелтые крупные чепчики ромашки, желтые головки подсолнечника никли перед увяданием и между полезными зелиями поднимались зонтики: белые у кокорыша и бледнопурпуровые у цикутного аистника, цвели светложелтые лютики да невысокие молочаи.
Юлия Гудаевская, страстная, жестоко-сентиментальная длинная, тонкая,
сухая, странно — при несходстве фигур — походила на мужа ухватками: такие же порывистые движения, такая же совершенная несоразмерность с движениями других. Одевалась она пестро и молодо и при быстрых движениях своих постоянно развевалась во все
стороны длинными разноцветными лентами, которыми любила украшать
в изобилии и свой наряд, и свою прическу.
Первый урок был батюшкин. Я узнала это за столом,
в то время как с трудом заставляла себя выпить жидкий, отдающий мочалою чай и съесть казенную
сухую булку. Узнала и то, что Закону Божию все учились прилежно и что дружно «обожали» батюшку, относившегося равно отечески-справедливо ко всему классу. Сегодня меня, казалось, оставили
в покое, только рыженькая Запольская сердито-насмешливо бросила
в мою
сторону...
Инспектор тут же сидел —
сухой старик
в серебряных очках и коротком парике, — он изредка наклонял голову
в мою
сторону.
На широкой кушетке, подобрав под себя ноги и вертя
в руках новую французскую брошюру, расположилась хозяйка; у окна за пяльцами сидели: с одной
стороны дочь Дарьи Михайловны, а с другой m-lle Boncourt [м-ль Бонкур (фр.).] — гувернантка, старая и
сухая дева лет шестидесяти, с накладкой черных волос под разноцветным чепцом и хлопчатой бумагой
в ушах;
в углу, возле двери, поместился Басистов и читал газету, подле него Петя и Ваня играли
в шашки, а прислонясь к печке и заложив руки за спину, стоял господин небольшого роста, взъерошенный и седой, с смуглым лицом и беглыми черными глазками — некто Африкан Семеныч Пигасов.
Над головами их подымались со всех
сторон и высоко убегали
в синее небо обнаженные ветви, покрытые кое-где косматыми пучками
сухих трав, принесенных на такую высоту весеннею водою, которая затопляет луговой берег верст за семь и более.
Долинский остановился, бережно взял со стола барахтавшегося на спинке жука и поднес его на ладони к открытой форточке. Жук дрыгнул своими пружинистыми ножками, широко расставил
в стороны крылья, загудел и понесся. С надворья
в лицо Долинскому пахнула ароматная струя чрезмерно теплого воздуха; ласково шевельнула она его
сухими волосами, как будто что-то шепнула на ухо и бесследно разлилась по комнате.
Небо ясно, солнце печет. Во все
стороны тускнеет просторная степь, под теплым ветерком колышется
сухая, порыжелая трава. Вдали отлогие холмы, по степи маячат одинокие всадники-буряты, виднеются стада овец и двугорбых верблюдов. Денщик смотрителя, башкир Мохамедка, жадно смотрит
в окно с улыбкою, расплывшеюся по плоскому лицу с приплюснутым носом.
Вдоль прямой дороги, шедшей от вокзала к городу, тянулись серые каменные здания казенного вида. Перед ними, по эту
сторону дороги, было большое поле. На утоптанных бороздах валялись
сухие стебли каоляна, под развесистыми ветлами чернела вокруг колодца мокрая, развороченная копытами земля. Наш обоз остановился близ колодца. Отпрягали лошадей, солдаты разводили костры и кипятили
в котелках воду. Главный врач поехал разузнавать сам, куда нам двигаться или что делать.