Неточные совпадения
«Так ты женат! не знал я ране!
Давно ли?» — «Около двух лет». —
«На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!»
«Ты ей знаком?» — «Я им сосед». —
«О, так пойдем же». Князь подходит
К своей жене и ей подводит
Родню и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же
тон,
Был так же тих ее поклон.
Что до того,
как вести себя, соблюсти
тон, поддержать этикет, множество приличий самых тонких, а особенно наблюсти моду
в самых последних мелочах, то
в этом они опередили даже дам петербургских и московских.
Губернаторша произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так вот
как вы!..»
В точности не могу передать слов губернаторши, но было сказано что-то исполненное большой любезности,
в том духе,
в котором изъясняются дамы и кавалеры
в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего
тона,
в духе того, что «неужели овладели так вашим сердцем, что
в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
—
Как! Вы здесь? — начал он с недоумением и таким
тоном,
как бы век был знаком, — а мне вчера еще говорил Разумихин, что вы все не
в памяти. Вот странно! А ведь я был у вас…
— Нет, учусь… — отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым
тоном речи, и тем, что так прямо,
в упор, обратились к нему. Несмотря на недавнее мгновенное желание хотя
какого бы ни было сообщества с людьми, он при первом, действительно обращенном к нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности.
После первого, страстного и мучительного сочувствия к несчастному опять страшная идея убийства поразила ее.
В переменившемся
тоне его слов ей вдруг послышался убийца. Она с изумлением глядела на него. Ей ничего еще не было известно, ни зачем, ни
как, ни для чего это было. Теперь все эти вопросы разом вспыхнули
в ее сознании. И опять она не поверила: «Он, он убийца! Да разве это возможно?»
Ее воображению открыта теперь самая поэтическая сфера жизни: ей должны сниться юноши с черными кудрями, стройные, высокие, с задумчивой, затаенной силой, с отвагой на лице, с гордой улыбкой, с этой искрой
в глазах, которая
тонет и трепещет во взгляде и так легко добирается до сердца, с мягким и свежим голосом, который звучит
как металлическая струна.
Потом он взглянет на окружающее его, вкусит временных благ и успокоится, задумчиво глядя,
как тихо и покойно
утопает в пожаре зари вечернее солнце, наконец решит, что жизнь его не только сложилась, но и создана, даже предназначена была так просто, немудрено, чтоб выразить возможность идеально покойной стороны человеческого бытия.
Все погрузилось
в сон и мрак около него. Он сидел, опершись на руку, не замечал мрака, не слыхал боя часов. Ум его
утонул в хаосе безобразных, неясных мыслей; они неслись,
как облака
в небе, без цели и без связи, — он не ловил ни одной.
Вероятно, с летами она успела бы помириться с своим положением и отвыкла бы от надежд на будущее,
как делают все старые девы, и погрузилась бы
в холодную апатию или стала бы заниматься добрыми делами; но вдруг незаконная мечта ее приняла более грозный образ, когда из нескольких вырвавшихся у Штольца слов она ясно увидела, что потеряла
в нем друга и приобрела страстного поклонника. Дружба
утонула в любви.
— Милая Ольга Сергевна! Не сердитесь, не говорите так: это не ваш
тон. Вы знаете, что я не думаю ничего этого. Но
в мою голову не входит, я не понимаю,
как Обломов…
Плохо верили обломовцы и душевным тревогам; не принимали за жизнь круговорота вечных стремлений куда-то, к чему-то; боялись
как огня увлечения страстей; и
как в другом месте тело у людей быстро сгорало от волканической работы внутреннего, душевного огня, так душа обломовцев мирно, без помехи
утопала в мягком теле.
«Что ж это такое? — печально думал Обломов, — ни продолжительного шепота, ни таинственного уговора слить обе жизни
в одну! Все как-то иначе, по-другому.
Какая странная эта Ольга! Она не останавливается на одном месте, не задумывается сладко над поэтической минутой,
как будто у ней вовсе нет мечты, нет потребности
утонуть в раздумье! Сейчас и поезжай
в палату, на квартиру — точно Андрей! Что это все они
как будто сговорились торопиться жить!»
— Не могу: я у князя Тюменева обедаю; там будут все Горюновы и она, она… Лиденька, — прибавил он шепотом. — Что это вы оставили князя?
Какой веселый дом! На
какую ногу поставлен! А дача!
Утонула в цветах! Галерею пристроили, gothique. [
в готическом стиле (фр.).] Летом, говорят, будут танцы, живые картины. Вы будете бывать?
Там
в городе таскаются офицеры и народ, а я,
как нарочно, задал
тону и перемигнулся с одной купеческой дочкой…
Все это прекрасно! — продолжала бабушка таким
тоном, который ясно доказывал, что она вовсе не находила, чтобы это было прекрасно, — мальчиков давно пора было прислать сюда, чтобы они могли чему-нибудь учиться и привыкать к свету; а то
какое же им могли дать воспитание
в деревне?..
Несмотря на то брызжущее весельем расположение духа,
в котором он находился, Степан Аркадьич тотчас естественно перешел
в тот сочувствующий, поэтически-возбужденный
тон, который подходил к ее настроению. Он спросил ее о здоровье и
как она провела утро.
И противнее всех была Кити тем,
как она поддалась тому
тону веселья, с которым этот господин,
как на праздник для себя и для всех, смотрел на свой приезд
в деревню, и
в особенности неприятна была тою особенною улыбкой, которою она отвечала на его улыбки.
Правда, что
тон ее был такой же,
как и
тон Сафо; так же,
как и за Сафо, за ней ходили,
как пришитые, и пожирали ее глазами два поклонника, один молодой, другой старик; но
в ней было что-то такое, что было выше того, что ее окружало, —
в ней был блеск настоящей воды бриллианта среди стекол.
— Но ей всё нужно подробно. Съезди, если не устала, мой друг. Ну, тебе карету подаст Кондратий, а я еду
в комитет. Опять буду обедать не один, — продолжал Алексей Александрович уже не шуточным
тоном. — Ты не поверишь,
как я привык…
Всё
в этом письме раздражило графиню Лидию Ивановну: и содержание, и намек на великодушие, и
в особенности развязный,
как ей показалось,
тон.
Секретарь весело и почтительно,
как и все
в присутствии Степана Аркадьича, подошел с бумагами и проговорил тем фамильярно-либеральным
тоном, который введен был Степаном Аркадьичем...
— Она так жалка, бедняжка, так жалка, а ты не чувствуешь, что ей больно от всякого намека на то, что причиной. Ах! так ошибаться
в людях! — сказала княгиня, и по перемене ее
тона Долли и князь поняли, что она говорила о Вронском. — Я не понимаю,
как нет законов против таких гадких, неблагородных людей.
Анна теперь уж не смущалась. Она была совершенно свободна и спокойна. Долли видела, что она теперь вполне уже оправилась от того впечатления, которое произвел на нее приезд, и взяла на себя тот поверхностный, равнодушный
тон, при котором
как будто дверь
в тот отдел, где находились ее чувства и задушевные мысли, была заперта.
— Ах, эти мне сельские хозяева! — шутливо сказал Степан Аркадьич. — Этот ваш
тон презрения к нашему брату городским!… А
как дело сделать, так мы лучше всегда сделаем. Поверь, что я всё расчел, — сказал он, — и лес очень выгодно продан, так что я боюсь,
как бы тот не отказался даже. Ведь это не обидной лес, — сказал Степан Аркадьич, желая словом обидной совсем убедить Левина
в несправедливости его сомнений, — а дровяной больше. И станет не больше тридцати сажен на десятину, а он дал мне по двести рублей.
— Нет, вы не хотите, может быть, встречаться со Стремовым? Пускай они с Алексеем Александровичем ломают копья
в комитете, это нас не касается. Но
в свете это самый любезный человек,
какого только я знаю, и страстный игрок
в крокет. Вот вы увидите. И, несмотря на смешное его положение старого влюбленного
в Лизу, надо видеть,
как он выпутывается из этого смешного положения! Он очень мил. Сафо Штольц вы не знаете? Это новый, совсем новый
тон.
— Нет, не скучно, я очень занят, — сказал он, чувствуя, что она подчиняет его своему спокойному
тону, из которого он не
в силах будет выйти, так же,
как это было
в начале зимы.
— Все занимается хозяйством. Вот именно
в затоне, — сказал Катавасов. — А нам
в городе, кроме Сербской войны, ничего не видно. Ну,
как мой приятель относится? Верно, что-нибудь не
как люди?
— А! Мы знакомы, кажется, — равнодушно сказал Алексей Александрович, подавая руку. — Туда ехала с матерью, а назад с сыном, — сказал он, отчетливо выговаривая,
как рублем даря каждым словом. — Вы, верно, из отпуска? — сказал он и, не дожидаясь ответа, обратился к жене своим шуточным
тоном: — что ж, много слез было пролито
в Москве при разлуке?
Кити неприятен был этот разговор, и он волновал ее и самим содержанием, и тем
тоном, которым он был веден, и
в особенности тем, что она знала уж,
как это подействует на мужа.
И действительно, она
в тот же день приехала к Анне; но
тон ее был уже совсем не тот,
как прежде. Она, очевидно, гордилась своею смелостью и желала, чтоб Анна оценила верность ее дружбы. Она пробыла не более десяти минут, разговаривая о светских новостях, и при отъезде сказала...
Блестящие нежностью и весельем глаза Сережи потухли и опустились под взглядом отца. Это был тот самый, давно знакомый
тон, с которым отец всегда относился к нему и к которому Сережа научился уже подделываться. Отец всегда говорил с ним — так чувствовал Сережа —
как будто он обращался к какому-то воображаемому им мальчику, одному из таких,
какие бывают
в книжках, но совсем не похожему на Сережу. И Сережа всегда с отцом старался притвориться этим самым книжным мальчиком.
Было что-то оскорбительное
в том, что он сказал: «вот это хорошо»,
как говорят ребенку, когда он перестал капризничать, и еще более была оскорбительна та противоположность между ее виноватым и его самоуверенным
тоном; и она на мгновенье почувствовала
в себе поднимающееся желание борьбы; но, сделав усилие над собой, она подавила его и встретила Вронского так же весело.
— Алексей сделал нам ложный прыжок, — сказала она по-французски, — он пишет, что не может быть, — прибавила она таким естественным, простым
тоном,
как будто ей никогда и не могло приходить
в голову, чтобы Вронский имел для Анны какое-нибудь другое значение
как игрока
в крокет.
— Да,
как видишь, нежный муж, нежный,
как на другой год женитьбы, сгорал желанием увидеть тебя, — сказал он своим медлительным тонким голосом и тем
тоном, который он всегда почти употреблял с ней,
тоном насмешки над тем, кто бы
в самом деле так говорил.
— Но ты одно скажи мне: было
в его
тоне неприличное, нечистое, унизительно-ужасное? — говорил он, становясь пред ней опять
в ту же позу, с кулаками пред грудью,
как он тогда ночью стоял пред ней.
Князь, казалось, имел сказать еще многое, но
как только княгиня услыхала его
тон, она,
как это всегда бывало
в серьезных вопросах, тотчас же смирилась и раскаялась.
Спивак, идя по дорожке, присматриваясь к кустам, стала рассказывать о Корвине тем
тоном,
каким говорят, думая совершенно о другом, или для того, чтоб не думать. Клим узнал, что Корвина, больного, без сознания, подобрал
в поле приказчик отца Спивак; привез его
в усадьбу, и мальчик рассказал, что он был поводырем слепых; один из них, называвший себя его дядей, был не совсем слепой, обращался с ним жестоко, мальчик убежал от него, спрятался
в лесу и заболел, отравившись чем-то или от голода.
Но, когда пришла Варвара и, взглянув на него, обеспокоенно спросила: что с ним? — он, взяв ее за руку, усадил на диван и стал рассказывать
в тоне шутливом,
как бы не о себе. Он даже привел несколько фраз своей речи, обычных фраз,
какие говорятся на студенческих митингах, но тотчас же смутился, замолчал.
Авторитетным
тоном, небрежно,
как раньше, он говорил ей маленькие дерзости, бесцеремонно высмеивая ее вкусы, симпатии, мнения; он даже пробовал ласкать ее
в моменты, когда она не хотела этого или когда это было физиологически неудобно ей.
И,
как всякий человек
в темноте, Самгин с неприятной остротою ощущал свою реальность. Люди шли очень быстро, небольшими группами, и, должно быть, одни из них знали, куда они идут, другие шли,
как заплутавшиеся, — уже раза два Самгин заметил, что, свернув за угол
в переулок, они тотчас возвращались назад. Он тоже невольно следовал их примеру. Его обогнала небольшая группа, человек пять; один из них курил, папироса вспыхивала часто,
как бы
в такт шагам; женский голос спросил
тоном обиды...
Черное сукно сюртука и белый, высокий, накрахмаленный воротник очень невыгодно для Краснова подчеркивали серый
тон кожи его щек, волосы на щеках лежали гладко, бессильно, концами вниз, так же и на верхней губе, на подбородке они соединялись
в небольшой клин, и это придавало лицу странный вид:
как будто все оно стекало вниз.
«Дмитрий Самгин, освободитель человечества», — подумал Клим Иванович Самгин
в тон речам Воинова, Пыльникова и — усмехнулся, глядя,
как студент, слушая речи мудрецов, повертывает неестественно белое лицо от одного к другому.
Он лежал на мягчайшей, жаркой перине,
утопая в ней,
как в тесте, за окном сияло солнце, богато освещая деревья, украшенные инеем, а дом был наполнен непоколебимой тишиной, кроме боли — не слышно было ничего.
Рассказывала она почти то же, что и ее племянник.
Тон ее рассказов Самгин определил
как тон человека, который, побывав
в чужой стране, оценивает жизнь иностранцев тоже с высоты какой-то голубятни.
Варвара никогда не говорила с ним
в таком
тоне; он был уверен, что она смотрит на него все еще так,
как смотрела, будучи девицей. Когда же и почему изменился ее взгляд? Он вспомнил, что за несколько недель до этого дня жена, проводив гостей, устало позевнув, спросила...
Поярков работал
в каком-то частном архиве, и по тому,
как бедно одевался он, по истощенному лицу его можно было заключить, что работа оплачивается плохо. Он часто и ненадолго забегал к Любаше, говорил с нею командующим
тоном, почти всегда куда-то посылал ее, Любаша покорно исполняла его поручения и за глаза называла его...
И Дмитрий подробно рассказывал о никому неведомой книге Ивана Головина, изданной
в 1846 г. Он любил говорить очень подробно и
тоном профессора, но всегда так,
как будто рассказывал сам себе.
Он сам был искренно удивлен резкостью и определенностью этой оценки, он никогда еще не думал
в таком
тоне, и это сразу приподняло, выпрямило его. Взглянув
в зеркало, он увидал, что смоченные волосы, высохнув, лежат гладко и этим обнаруживают,
как мало их и
как они стали редки. Он взял щетку, старательно взбил их, но, и более пышные, они все-таки заставили его подумать...
«Побывав на сцене, она
как будто стала проще», — подумал Самгин и начал говорить с нею
в привычном, небрежно шутливом
тоне, но скоро заметил, что это не нравится ей; вопросительно взглянув на него раз-два, она сжалась, примолкла. Несколько свиданий убедили его, что держаться с нею так,
как он держался раньше, уже нельзя, она не принимает его шуточек, протестует против его
тона молчанием; подожмет губы, прикроет глаза ресницами и — молчит. Это и задело самолюбие Самгина, и обеспокоило его, заставив подумать...