Неточные совпадения
Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака. «Если я выстрелю
из пистолета, — сказал я ему, — то беги на
берег». Он выпучил глаза и машинально отвечал: «Слушаю, ваше благородие». Я заткнул за пояс пистолет и
вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.
В глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими руками, шепнув мне на ухо: «Нынче ночью, как все уснут,
выходи на
берег», — и стрелою выскочила
из комнаты.
Раскольников
вышел из сарая на самый
берег, сел на складенные у сарая бревна и стал глядеть на широкую и пустынную реку.
Мы, не мешкав нимало,
вышли из нашего судна и поплыли в приехавших судах к
берегу, не забыв снять с камня сотоварища нашего, которой на оном около семи часов находился.
Сей новый Леандр, дабы наслаждаться веселием ежедневно в объятиях своей любовницы, едва ночь покрывала черным покровом все зримое,
выходил тихо
из своей кельи и, совлекая свои ризы, преплывал озеро до противустоящего
берега, где восприемлем был в объятия своей любезной.
Весь день и вчера всю ночь писали бумаги в Петербург; не до посетителей было, между тем они приезжали опять предложить нам стать на внутренний рейд. Им сказано, что хотим стать дальше, нежели они указали. Они поехали предупредить губернатора и завтра хотели быть с ответом. О
береге все еще ни слова: выжидают, не уйдем ли. Вероятно, губернатору велено не отводить места, пока в Едо не прочтут письма
из России и не узнают, в чем дело, в надежде, что, может быть, и на
берег выходить не понадобится.
Покойно, правда, было плавать в этом безмятежном царстве тепла и безмолвия: оставленная на столе книга, чернильница, стакан не трогались; вы ложились без опасения умереть под тяжестью комода или полки книг; но сорок с лишком дней в море!
Берег сделался господствующею нашею мыслью, и мы немало обрадовались,
вышедши, 16-го февраля утром,
из Южного тропика.
Японские лодки непременно хотели пристать все вместе с нашими: можете себе представить, что
из этого
вышло. Одна лодка становилась поперек другой, и все стеснились так, что если б им поручили не пустить нас на
берег, то они лучше бы сделать не могли того, как сделали теперь, чтоб пустить.
Зачем же, говорю я, так пусты и безжизненны эти прекрасные
берега? зачем так скучно смотреть на них, до того, что и
выйти из каюты не хочется? Скоро ли же это все заселится, оживится?
Видели скот, потом множество ребятишек;
вышло несколько японцев
из хижин и дач и стали в кучу, глядя, как мы то остановимся, то подъедем к самому
берегу, то удалимся, лавируя взад и вперед.
Но как только она
вышла на
берег, она умерла, и
из нее сделался шелковичный червь.
Ведь знал же я одну девицу, еще в запрошлом «романтическом» поколении, которая после нескольких лет загадочной любви к одному господину, за которого, впрочем, всегда могла
выйти замуж самым спокойным образом, кончила, однако же, тем, что сама навыдумала себе непреодолимые препятствия и в бурную ночь бросилась с высокого
берега, похожего на утес, в довольно глубокую и быструю реку и погибла в ней решительно от собственных капризов, единственно из-за того, чтобы походить на шекспировскую Офелию, и даже так, что будь этот утес, столь давно ею намеченный и излюбленный, не столь живописен, а будь на его месте лишь прозаический плоский
берег, то самоубийства, может быть, не произошло бы вовсе.
Через неделю после того он шел с поникшей головой за гробом Наташи, то читая себе проклятия за то, что разлюбил ее скоро, забывал подолгу и почасту, не
берег, то утешаясь тем, что он не властен был в своей любви, что сознательно он никогда не огорчил ее, был с нею нежен, внимателен, что, наконец, не в нем, а в ней недоставало материала, чтоб поддержать неугасимое пламя, что она уснула в своей любви и уже никогда не
выходила из тихого сна, не будила и его, что в ней не было признака страсти, этого бича, которым подгоняется жизнь, от которой рождается благотворная сила, производительный труд…
А мне одно нужно: покой! И доктор говорит, что я нервная, что меня надо
беречь, не раздражать, и слава Богу, что он натвердил это бабушке: меня оставляют в покое. Мне не хотелось бы
выходить из моего круга, который я очертила около себя: никто не переходит за эту черту, я так поставила себя, и в этом весь мой покой, все мое счастие.
Олентьев хотел было
выйти из лодки, но едва вступил на
берег, как провалился и увяз по колено.
Иман еще не замерз и только по краям имел забереги. На другом
берегу, как раз против того места, где мы стояли, копошились какие-то маленькие люди. Это оказались удэгейские дети. Немного дальше, в тальниках, виднелась юрта и около нее амбар на сваях. Дерсу крикнул ребятишкам, чтобы они подали лодку. Мальчики испуганно посмотрели в нашу сторону и убежали. Вслед за тем
из юрты
вышел мужчина с ружьем в руках. Он перекинулся с Дерсу несколькими словами и затем переехал в лодке на нашу сторону.
Часам к 3 пополудни мы действительно нашли двускатный балаганчик. Сделан он был
из кедрового корья какими-то охотниками так, что дым от костра, разложенного внутри,
выходил по обе стороны и не позволял комарам проникнуть внутрь помещения. Около балагана протекал небольшой ручей. Пришлось опять долго возиться с переправой лошадей на другой
берег, но наконец и это препятствие было преодолено.
Они сообщили нам крайне неприятную новость: 4 ноября наша лодка
вышла с реки Холонку, и с той поры о ней ни слуху ни духу. Я вспомнил, что в этот день дул особенно сильный ветер. Пугуй (так звали одного
из наших новых знакомых) видел, как какая-то лодка в море боролась с ветром, который относил ее от
берега все дальше и дальше; но он не знает, была ли то лодка Хей-ба-тоу.
Ночью, перед рассветом, меня разбудил караульный и доложил, что на небе видна «звезда с хвостом». Спать мне не хотелось, и потому я охотно оделся и
вышел из палатки. Чуть светало. Ночной туман исчез, и только на вершине горы Железняк держалось белое облачко. Прилив был в полном разгаре. Вода в море поднялась и затопила значительную часть
берега. До восхода солнца было еще далеко, но звезды стали уже меркнуть. На востоке, низко над горизонтом, была видна комета. Она имела длинный хвост.
Я вскочил на ноги и взял ружье. Через минуту я услышал, как кто-то действительно
вышел из воды на
берег и сильно встряхивался. В это время ко мне подошли Дерсу и Чжан Бао. Мы стали спиной к огню и старались рассмотреть, что делается на реке, но туман был такой густой и ночь так темна, что в двух шагах решительно ничего не было видно.
От реки Бабкова
берег делает небольшой изгиб. Чтобы сократить путь, мы поднялись по одному
из притоков реки Каменной, перевалили через горный кряж, который здесь достигает высоты 430 м, и
вышли на реку Холонку, невдалеке от ее устья, где застали Хей-ба-тоу с лодкой. За штиль ночью ветер, казалось, хотел наверстать потерянное и дул теперь особенно сильно; анемометр показывал 215.
Мои спутники рассмеялись, а он обиделся. Он понял, что мы смеемся над его оплошностью, и стал говорить о том, что «грязную воду» он очень
берег. Одни слова, говорил он,
выходят из уст человека и распространяются вблизи по воздуху. Другие закупорены в бутылку. Они садятся на бумагу и уходят далеко. Первые пропадают скоро, вторые могут жить сто годов и больше. Эту чудесную «грязную воду» он, Дерсу, не должен был носить вовсе, потому что не знал, как с нею надо обращаться.
Скоро нам опять пришлось лезть в воду. Сегодня она показалась мне особенно холодной.
Выйдя на противоположный
берег, мы долго не могли согреться. Но вот солнышко поднялось из-за гор и под его живительными лучами начал согреваться озябший воздух.
Километрах в 10 от реки Соен тропа оставляет
берег и через небольшой перевал, состоящий
из роговообманкового андезита,
выходит к реке Витухэ — первому правому притоку Кусуна. Она течет в направлении с юго-запада на северо-восток и по пути принимает в себя один только безымянный ключик. Окрестные горы покрыты березняком, порослью дуба и сибирской пихтой.
Неясно виден Татарский
берег и даже вход в бухту де-Кастри; смотритель маяка говорит, что ему бывает видно, как входят и
выходят из де-Кастри суда.
— Женится — переменится, — молвил Патап Максимыч. — А он уж и теперь совсем переменился. Нельзя узнать супротив прошлого года, как мы в Комарове с ним пировали. Тогда у него в самом деле только проказы да озорство на уме были, а теперь парень совсем выровнялся… А чтоб он женины деньги нá ветер пустил, этому я в жизнь не поверю. Сколько за ним ни примечал, видится, что
из него
выйдет добрый, хороший хозяин, и не то чтоб сорить денежками, а станет
беречь да копить их.
Однажды, сидя еще на
берегу, он стал дразнить моего старшего брата и младшего Рыхлинского, выводивших последними
из воды. Скамеек на
берегу не было, и, чтобы надеть сапоги, приходилось скакать на одной ноге, обмыв другую в реке. Мосье Гюгенет в этот день расшалился, и, едва они
выходили из воды, он кидал в них песком. Мальчикам приходилось опять лезть в воду и обмываться. Он повторил это много раз, хохоча и дурачась, пока они не догадались разойтись далеко в стороны, захватив сапоги и белье.
Я
вышел из накуренных комнат на балкон. Ночь была ясная и светлая. Я смотрел на пруд, залитый лунным светом, и на старый дворец на острове. Потом сел в лодку и тихо отплыл от
берега на середину пруда. Мне был виден наш дом, балкон, освещенные окна, за которыми играли в карты… Определенных мыслей не помню.
Вдруг грянул выстрел под самыми окнами, я бросился к окошку и увидел дымок, расходящийся в воздухе, стоящего с ружьем Филиппа (старый сокольник) и пуделя Тритона, которого все звали «Трентон», который, держа во рту за крылышко какую-то птицу,
выходил из воды на
берег.
Расставшись с теткой, она отказалась от ужина,
вышла в парк и спустилась к реке. Была тихая, светлая лунная ночь. Усевшись на одну
из скамеек, устроенных на
берегу, она стала пристально смотреть на гладкую водяную поверхность и задумалась.
В свете ж вот какое чудо:
Остров на море лежит,
Град на острове стоит,
Каждый день идет там диво:
Море вздуется бурливо,
Закипит, подымет вой,
Хлынет на
берег пустой,
Расплеснется в скором беге —
И останутся на бреге
Тридцать три богатыря,
В чешуе златой горя,
Все красавцы молодые,
Великаны удалые,
Все равны, как на подбор;
Старый дядька Черномор
С ними
из моря
выходитИ попарно их выводит,
Чтобы остров тот хранить
И дозором обходить —
И той стражи нет надежней,
Ни храбрее, ни прилежней.
И в тот же таинственный час, крадучись,
выходит из новенького дома Антошка, садится на
берег и тоже не может свести лисьих глаз с барской усадьбы.
Выйдя из Пажеского корпуса 18 лет, он сделался модным гвардейским офицером, каких было много. Он отлично говорил по-французски, ловко танцевал, знал некоторые сочинения Вольтера и Руссо, но кутежи были у него на заднем плане, а на первом стояли «права человека», великие столпы мира — «свобода, равенство и братство», «божественность природы» и, наконец, целые тирады
из пресловутого «Эмиля» Руссо, забытого во Франции, но вошедшего в моду на
берегах Невы.
Дорога
из Мурмосского завода в Ключевской завод почти все время шла по
берегу озера Черчеж, а затем
выходила на бойкую горную речку Березайку.
Горе мне!» — Она
вышла из города и вдруг увидела себя на
берегу глубокого пруда, под тению древних дубов, которые за несколько недель перед тем были безмолвными свидетелями ее восторгов.
В творчестве Ницше разбиваются все нормы и все границы, творческий акт
выходит из всех классических
берегов.
— Да не кто другой. Вот, примерно, тянулось раз судишко на бичеве из-под Астрахани вверх по матушке-Волге. На судишке-то народу было немало: всё купцы молодцы с пищалями, с саблями, кафтаны нараспашку, шапки набекрень, не хуже нашего брата. А грузу-то: золота, каменьев самоцветных, жемчугу, вещиц астраханских и всякой дряни; еще, али полно! Берег-то высокий, бичевник-то узенький, а среди Волги остров: скала голая, да супротив теченья, словно ножом угол
вышел, такой острый, что боже упаси.
Тогда за каждым кустом, за каждым деревом как будто еще кто-то жил, для нас таинственный и неведомый; сказочный мир сливался с действительным; и, когда, бывало, в глубоких долинах густел вечерний пар и седыми извилистыми космами цеплялся за кустарник, лепившийся по каменистым ребрам нашего большого оврага, мы с Наташей, на
берегу, держась за руки, с боязливым любопытством заглядывали вглубь и ждали, что вот-вот
выйдет кто-нибудь к нам или откликнется
из тумана с овражьего дна и нянины сказки окажутся настоящей, законной правдой.
— Ребята! все вы исполнили обещание, данное вами своему командиру, и только четверо
из вас не сдержали слова и вернулись вчера с
берега мертвецки пьяными…
Выходи вперед, пьяницы!
Все на корвете торопились, чтобы быть готовыми к уходу к назначенному сроку. Работы по тяге такелажа шли быстро, и оба боцмана и старший офицер Андрей Николаевич с раннего утра до позднего вечера не оставляли палубы. Ревизор Первушин все время пропадал на
берегу, закупая провизию и уголь и поторапливая их доставкой. Наконец к концу пятого дня все было готово, и вечером же «Коршун»
вышел из Гонконга, направляясь на далекий Север.
— И ловок же ты врать. Недаром
из кантонинщины!.. По-твоему
выходит, что я, примерно, на
берегу напился, и меня судить? Или тоже и отодрать нельзя без закон-положения? Небось ежели тебя да за твое лодырство перевели бы в разряд штрафованных, так форменный командир мог бы по закон-положению каждый день законную плепорцию тебе прописывать… А то туда же: закон-положение!
На
берегу Цны, как раз против омута, в старинном барском саду, тогда уже перешедшем к одному
из купцов-миллионеров, находился наш летний театр. Около театра, между фруктовыми деревьями, стоял обширный двухэтажный дом, окруженный террасами, куда
выходили комнаты, отведенные труппе. Женатые имели отдельные комнаты на верхнем этаже, холостые помещались по двое и по трое. Там же, рядом с квартирой семьи Григорьева, была и большая столовая, но обедали мы больше на широкой террасе, примыкавшей к столовой.
Они
вышли и пошли
берегом, направо, к пристаням, в надежде, что, может быть, Матвей и Дыма приехали на том эмигрантском корабле
из Германии, который только что проплыл мимо «Свободы».
Боясь сделать усилие, чтобы вырваться
из губящих нас условий только потому, что будущее не вполне известно нам, мы похожи на пассажиров тонущего корабля, которые бы, боясь сесть в лодку, перевозящую их на
берег, забились бы в каюту и не хотели бы
выходить из нее; или на тех овец, которые от страха огня, охватившего двор, жмутся под сарай и не
выходят в открытые ворота.
А как только
вышли на
берег, Лелька быстро ушла одна. В тоске бродила по лесу. Долго бродила, зашла далеко, чтоб ни с кем не встречаться. Потом воротилась к себе, в одинокую свою комнату. Села с ногами на подоконник, охватив колени руками. Ночь томила теплынью и тайными зовами. Открыла Лелька тетрадку с выписками
из газет (для занятий в кружке текущей политики) и, после выписки о большой стачке портовых рабочих в Марселе, написала...
Шли по улице чистой и богатой монастырской слободы, мимо приветливых домиков, уютно прятавшихся за палисадниками; прикрытые сзади зелёным шатром рощи, они точно гулять
вышли из неё дружным рядом на
берег речки. Встречу попадались нарядно одетые, хорошо раскормленные мещане, рослые, румяные девицы и бабы, а ребятишки казались не по возрасту солидными и тихими.
Старик задумался. Тонкие струйки вакштафного дыма, вылетая из-под его седых усов и разносясь по воздуху, окрашивались янтарною пронизью взошедшего солнца; куры слетели с насестей и,
выйдя из закутки, отряхивались и чистили перья. Вот на мосту заиграл в липовую дудку пастух; на
берегу зазвенели о водонос пустые ведра на плечах босой бабы; замычали коровы, и собственная работница протопопа, крестя зевающий рот, погнала за ворота хворостиной коровку; канарейка трещит на окне, и день во всем сиянии.
В селении Улема я застал ороча. Савушку Бизанка, с которым мы плыли на лодках вдоль
берега моря к реке Самарге. Он сообщил нам, что Иван Михайлович (Чочо),
из того же рода Бизанка, обеспокоенный нашим отсутствием, ввиду надвигавшейся распутицы
выслал его нам навстречу.
Оказалось, что удэхейцы разошлись. Услышав звуки топоров и увидев зарево огня на
берегу моря, местные удэхейцы пошли на разведку. Подойдя почти вплотную к нам, они стали наблюдать. Убедившись, что они имеют дело с людьми, которые их не обидят, удэхейцы
вышли из засады. Вскоре явились и наши провожатые. Они нашли юрту и в ней женщину. Узнав, что мужчины отправились на разведку, они позвали ее с собой и пошли прямо на бивак.
Вечером я опять почувствовал себя плохо и
вышел из дома пройтись по
берегу реки. На небе не было ни звезд, ни луны, дул ветер с моря, начинал накрапывать дождь. На той стороне реки горел костер, и свет его ярко отражался в черной, как смоль, воде.