Неточные совпадения
Весь положительный пафос Маркса был связан с его верой в то, что человек, социальный человек, овладеет
миром,
миром необходимости, организует новое общество, прекратит образовавшуюся анархию
во имя блага людей,
во имя их возрастающей силы.
Поэтому, хотя и можно, а для большинства (т. е. немонахов) и должно принимать участие в делах
мира сего, однако без страсти, без энтузиазма, лучше всего
во имя «святого послушания».
Восхотеть
мира ради него самого,
во имя власти над ним, и значило впасть в магизм, превратиться из прирожденного царя и господина в мага — узурпатора.
Мир создан крестом,
во имя любви подъятым на себя Богом.
Торжественно и поэтически являлись середь мещанского
мира эти восторженные юноши с своими неразрезными жилетами, с отрощенными бородами. Они возвестили новую веру, им было что сказать и было
во имя чего позвать перед свой суд старый порядок вещей, хотевший их судить по кодексу Наполеона и по орлеанской религии.
И я видел в истории христианства и христианских церквей постоянное отречение от свободы духа и принятие соблазнов Великого Инквизитора
во имя благ
мира и мирового господства.
Бог присутствует не в
имени Божьем, не в магическом действии, не в силе этого
мира, а
во всяческой правде, в истине, красоте, любви, свободе, героическом акте.
Бог — Творец этого
мира, отрицается
во имя справедливости и любви.
— Э, дела найдем!.. Во-первых, мы можем предоставить вам некоторые подряды, а потом… Вы знаете, что дом Харитона Артемьича на жену, — ну, она передаст его вам: вот ценз. Вы на соответствующую сумму выдадите Анфусе Гавриловне векселей и дом… Кроме того, у вас уже сейчас в коммерческом
мире есть свое
имя, как дельного человека, а это большой ход. Вас знают и в Заполье и в трех уездах… О, известность — тоже капитал!
Опять староста
во двор, опять усадьбу и землю требует
именем мира.
Мир был сотворен
во имя Христа, чтобы он был подобен Христу, этому образу Космоса, явленному в личности.
Поэтому дело спасения не было делом насилия над человеком: человеку предоставлена свобода выбора, от него ждут подвига веры, подвига вольного отречения от разума этого
мира и от смертоносных сил этого
мира во имя разума большого и сил благодатных и спасающих.
Бог Отец потому и творит
мир, что у Него есть Сын, что в Нем пребывает бесконечная Любовь:
во имя Сына.
У христианских пустынножителей был реальный
мир,
во имя которого они отрицали этот
мир.
Но грех потому искупляется, и мир-дитя потому имеет оправдание, что в нем рождается совершенное, божественное, равное Отцу дитя-Христос, что в нем является Логос
во плоти и принимает на себя грехи
мира, что дитя-Христос жертвует собой
во имя спасения дитяти-мира.
Гнет позитивизма и теории социальной среды, давящий кошмар необходимости, бессмысленное подчинение личности целям рода, насилие и надругательство над вечными упованиями индивидуальности
во имя фикции блага грядущих поколений, суетная жажда устроения общей жизни перед лицом смерти и тления каждого человека, всего человечества и всего
мира, вера в возможность окончательного социального устроения человечества и в верховное могущество науки — все это было ложным, давящим живое человеческое лицо объективизмом, рабством у природного порядка, ложным универсализмом.
Но и наоборот, человек может пожертвовать несомненной ценностью своей свободы и своего дела в
мире, ценностью семьи и ценностью сострадания к людям
во имя бесконечной ценности любви.
И против этого протестовали фарисеи, носители этики закона, этики
мира во имя чистоты.
Образ человека-творца, осуществляющего свое призвание в
мире и реализующего данные ему от Бога дары
во имя служения Богу, есть идеальный образ человека, целостный и не раздробленный.
Мужчина
во имя женолюбия вынуждается к деньголюбию и совершает преступления, переходит в
мир фантазмов.
Этическая же задача заключается в том, чтобы человек разделял тяготу
мира во имя любви, но не разделял лжи
мира.
Буржуа не рискнет пожертвовать чем-либо в этом
мире во имя иного
мира.
Буржуазная женщина,
во имя которой буржуа создает фиктивный
мир роскоши и совершает преступления, напоминает куклу, это искусственное существо.
Гуманизм в своих позитивистических пределах выбрал второе и совершил мысленное человекоубийство: отверг высшее самосознание человека, трансцендентное данному природному
миру, и тем отрекся от первородства человека, предал человека
во имя приспособления к данному природному
миру и благоденствия в нем.
Великая ложь и страшная ошибка религиозного и нравственного суждения — оставлять человека в низинах этого «
мира»
во имя послушания последствиям греха.
Художник-теург отрешается от устроенного искусства этого
мира во имя чистого творческого акта.
Она не есть царство
мира сего: она преодолевает «
мир», жертвует его благами
во имя иной, свободной жизни.
Эстетизм хотел быть всем, быть другой жизнью, он переливался за границы искусства, он жаждал претворения бытия в искусство, отрешения от бытия, жертвы жизнью этого
мира во имя красоты.
Жертва эта совсем не такая легкая: она предполагает большую свободу духа и отречение от буржуазного устроения, от буржуазного общения
во имя иного
мира и иного общения.
Подлинная любовь иного
мира, любовь, творящая вечность, исключает возможность сексуального акта, преодолевает его
во имя иного соединения.
Христианская мораль
во имя послушания тяготе
мира оправдывает
мир таким, какой он есть,
мир,
во зле лежащий.
В XIX и XX вв. господствующее моральное сознание отвергло последние остатки подлинного христианского аскетизма и христианской жертвы
миром сим
во имя трансцендентного устремления к
миру иному.
Творчество не только верно этой высшей заповеди свободы от «
мира», но сама его сущность есть победа над этим «
миром»
во имя иного, есть раскрытие смысла заповеди «не любить
мира».
Религиозная формация русской души выработала некоторые устойчивые свойства: догматизм, аскетизм, способность нести страдания и жертвы
во имя своей веры, какова бы она ни была, устремленность к трансцендентному, которое относится то к вечности, к иному
миру, то к будущему, к этому
миру.
Принцип аскезы должен быть определен не по воздержанию, ограничению потребностей, отказу от благ
мира, не по жертве собой
во имя Бога и ближних, а по отношению к
миру и человеку, к множественному, противополагаемому Единому.
Покамест, однако ж, ему везет. У меня, говорит, в тылу — сила, а ежели мой тыл обеспечен, то я многое могу дерзать. Эта уверенность развивает чувство самодовольства
во всем его организме, но в то же время темнит в нем рассудок. До такой степени темнит, что он, в исступлении наглости, прямо от своего
имени объявляет войны, заключает союзы и дарует
мир. Но долго ли будут на это смотреть меценаты — неизвестно.
— Вот. В том и ужас, что другого пути нет.
Миром, добром, любовью ничего нельзя добиться. Нужно идти через грязь и кровь, хотя бы сердце разорвалось. И только помнить,
во имя чего идешь. А вы помнили, — иначе бы все это вас не мучило. И нужно помнить, и не нужно делать бессмысленных жестокостей, как многие у нас. Потому что голова кружилась от власти и безнаказанности. А смерть, — ну, что же, что смерть!
Как ни старательно он прислушивался к говору толпы, но слова: «помпадур», «закон» — ни разу не долетели до его слуха. Либо эти люди были счастливы сами по себе, либо они просто дикие, не имеющие даже элементарных понятий о том, что
во всем образованном
мире известно под
именем общественного благоустройства и благочиния. Долго он не решался заговорить с кем-нибудь, но, наконец, заметил довольно благообразного старика, стоявшего у воза с кожами, и подошел к нему.
— «Мы, бедные и опальные казаки, угрызаемые совестью, шли на смерть и присоединили знаменитую державу к России
во имя Христа и великого государя навеки веков, доколе Всевышний благословит стоять
миру. Ждем твоего указа, Великий Государь и воевод твоих, сдадим им царство Сибирское без всяких условий, готовые умереть или в новых подвигах чести, или на плахе, как будет угодно тебе, великий государь, и Богу».
— Эренштейн? Да знает ли он, в чью епанчу нарядился!..
Во всей империи и, думаю,
во всем
мире есть один только барон Эренштейн; он находится при моем императоре Фридерике III, владеет великими землями и богаче многих удельных князей русских. Детей он не имеет, и я, рыцарь Поппель, как вы меня видите, удостоен им и императором в наследники знаменитого
имени и состояния барона Эренштейна.
— Пребывайте в
мире, сыновья мои и дочери. Усовершенствуйтесь в подвигах. Прославляйте
имя богини. Благословение ее над вами да пребудет
во веки веков.
— До тех пор, пока люди будут любить друг друга, пока красота души и тела будет самой лучшей и самой сладкой мечтой в
мире, до тех пор, клянусь тебе, Суламифь,
имя твое
во многие века будет произноситься с умилением и благодарностью.
Тайна эта — неверие в Бога, неверие в Смысл
мира,
во имя которого стоило бы людям страдать.
Шатов говорит Ставрогину: «Знаете ли вы, кто теперь
во всей земле единственный народ „богоносец“, грядущий обновить и спасти
мир именем нового бога и кому единому даны ключи жизни и нового слова?» «Всякий народ до тех пор только и народ, пока имеет своего бога особого, а всех остальных на свете богов исключает безо всякого примирения».
Во имя Христа, из бесконечной любви к Христу порвал Достоевский с тем гуманистическим
миром, пророком которого был Белинский.
Самого хозяина здесь не было: он с кривым ножом в руках стоял над грушевым прививком, в углу своего сада, и с такой пристальностью смотрел на солнце, что у него беспрестанно моргали его красные глаза и беспрестанно на них набегали слезы. Губы его шептали молитву, читанную тоже в саду. «Отче! — шептал он. — Не о всем
мире молю, но о ней, которую ты дал мне, молю тебя: спаси ее
во имя твое!»
А между тем несчастные не подозревают того, что самый грубый индеец, стоящий годы на одной ноге
во имя только отречения от блага личности для нирваны, — без всякого сравнения более живой человек, чем они, озверевшие люди нашего современного, европейского общества, летающие по всему
миру по железным дорогам и при электрическом свете показывающие и по телеграфам и телефонам разглашающие всему свету свое скотское состояние.
Эта религия социализма
во всем противоположна религии Христа, которая учит, что не единым хлебом жив будет человек, но и словом Божьим, учит поклоняться единому Господу Богу, а не царству
мира сего, и отвергает искушение чудом
во имя свободы.
Наша так называемая «революционная демократия» одержима страстью к равенству, какой еще не видел
мир, под свободой же она понимает право насилия над соседями
во имя своих интересов, произвол
во всеобщем уравнении.
Мы видим бесчисленные страдания, которые несут люди
во имя учения
мира, но страданий из-за учения Христа мы в наше время никогда уже не видим.