Неточные совпадения
— Это — другое дело, Афанасий Васильевич. Я это делаю для спасения души, потому что в убеждении, что этим хоть сколько-нибудь заглажу праздную жизнь, что как я ни дурен, но молитвы все-таки что-нибудь значат у Бога.
Скажу вам, что я молюсь, — даже и без
веры, но все-таки молюсь. Слышится только, что есть господин, от которого все зависит, как лошадь и скотина, которою пашем, знает чутьем того, <кто> запрягает.
— Я отгадываю, к чему все это клонится, — говорила мне
Вера, — лучше
скажи мне просто теперь, что ты ее любишь.
Она мне кинула взгляд, исполненный любви и благодарности. Я привык к этим взглядам; но некогда они составляли мое блаженство. Княгиня усадила дочь за фортепьяно; все просили ее спеть что-нибудь, — я молчал и, пользуясь суматохой, отошел к окну с
Верой, которая мне хотела
сказать что-то очень важное для нас обоих… Вышло — вздор…
Лакей мой
сказал мне, что заходил Вернер, и подал мне две записки: одну от него, другую… от
Веры.
Вчера у колодца в первый раз явилась
Вера… Она с тех пор, как мы встретились в гроте, не выходила из дома. Мы в одно время опустили стаканы, и, наклонясь, она мне
сказала шепотом...
— Никто тебя не видал? —
сказала шепотом
Вера, прижавшись ко мне.
— Довольна ль ты моим послушанием,
Вера? —
сказал я, проходя мимо ее.
Пусть видят все, весь Петербург, как милостыни просят дети благородного отца, который всю жизнь служил
верою и правдой и, можно
сказать, умер на службе.
А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце пришлась ему пуля, но собрал старый весь дух свой и
сказал: «Не жаль расстаться с светом. Дай бог и всякому такой кончины! Пусть же славится до конца века Русская земля!» И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно отошедшим старцам, как умеют биться на Русской земле и, еще лучше того, как умеют умирать в ней за святую
веру.
— Врешь ты, чертов сын! —
сказал Бульба. — Сам ты собака! — Как ты смеешь говорить, что нашу
веру не уважают? Это вашу еретическую
веру не уважают!
— Теперь благослови, мать, детей своих! —
сказал Бульба. — Моли Бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую, [Рыцарскую. (Прим. Н.В. Гоголя.)] чтобы стояли всегда за
веру Христову, а не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.
— Да, но
вера без дел мертва есть, —
сказал Степан Аркадьич, вспомнив эту фразу из катихизиса, одной улыбкой уже отстаивая свою независимость.
— Вот оно, из послания Апостола Иакова, —
сказал Алексей Александрович, с некоторым упреком обращаясь к Лидии Ивановне, очевидно как о деле, о котором они не раз уже говорили. — Сколько вреда сделало ложное толкование этого места! Ничто так не отталкивает от
веры, как это толкование. «У меня нет дел, я не могу верить», тогда как это нигде не сказано. А сказано обратное.
Слова эти Перфишка понял так, что надо, мол, хоть пыль немножечко постереть — впрочем, большой
веры в справедливость известия он не возымел; пришлось ему, однако, убедиться, что дьякон-то
сказал правду, когда, несколько дней спустя, Пантелей Еремеич сам, собственной особой, появился на дворе усадьбы, верхом на Малек-Аделе.
— Сейчас, —
сказала она, а квартирант и нахлебник ее продолжал торопливо воздавать славу Франции, вынудив
Веру Петровну напомнить, что Тургенев был другом знаменитых писателей Франции, что русские декаденты — ученики французов и что нигде не любят Францию так горячо, как в России.
Вера Петровна встала и пошла в комнаты,
сказав по пути излишне громко...
— Этого ты ему не мог
сказать, — заметила
Вера Петровна.
Все так же бережно и внимательно ухаживали за Борисом сестра и Туробоев, ласкала
Вера Петровна, смешил отец, все терпеливо переносили его капризы и внезапные вспышки гнева. Клим измучился, пытаясь разгадать тайну, выспрашивая всех, но Люба Сомова
сказала очень докторально...
— Да,
Вера, —
сказал отец, — но все-таки обрати внимание…
Вошла горничная и
сказала Вере Петровне...
Не дослушав его речь, Варавка захохотал, раскачивая свое огромное тело, скрипя стулом,
Вера Петровна снисходительно улыбалась, Клим смотрел на Игоря с неприятным удивлением, а Игорь стоял неподвижно, но казалось, что он все вытягивается, растет. Подождав, когда Варавка прохохотался, он все так же звонко
сказал...
— Замечательнейшее, должно быть, сочинение было, — огорченно
сказал Козлов, — но вот — все, что имею от него. Найдено мною в книге «Камень
веры», у одного любителя древностей взятой на прочтение.
—
Скажу, что ученики были бы весьма лучше, если б не имели они живых родителей. Говорю так затем, что сироты — покорны, — изрекал он, подняв указательный палец на уровень синеватого носа. О Климе он
сказал, положив сухую руку на голову его и обращаясь к
Вере Петровне...
Взмахнув руками, точно желая обнять или оттолкнуть его, не пустить в комнату,
Вера Петровна
сказала неестественно громко...
— Тайна сия велика есть! — откликнулся Лютов, чокаясь с Алиной коньяком, а опрокинув рюмку в рот,
сказал, подмигнув: — Однако полагаю, что мы с тобою — единоверцы: оба верим в нирвану телесного и душевного благополучия. И — за
веру нашу ненавидим себя; знаем: благополучие — пошлость, Европа с Лютером, Кальвином, библией и всем, что не по недугу нам.
— Я обязан
сказать вам,
Вера Петровна…
— Ты все такая же… нервная, —
сказала Вера Петровна; по паузе Клим догадался, что она хотела
сказать что-то другое. Он видел, что Лидия стала совсем взрослой девушкой, взгляд ее был неподвижен, можно было подумать, что она чего-то напряженно ожидает. Говорила она несвойственно ей торопливо, как бы желая скорее выговорить все, что нужно.
— Екатерина Великая скончалась в тысяча семьсот девяносто шестом году, — вспоминал дядя Хрисанф; Самгину было ясно, что москвич верит в возможность каких-то великих событий, и ясно было, что это —
вера многих тысяч людей. Он тоже чувствовал себя способным поверить: завтра явится необыкновенный и, может быть, грозный человек, которого Россия ожидает целое столетие и который, быть может, окажется в силе
сказать духовно растрепанным, распущенным людям...
Вера Петровна долго рассуждала о невежестве и тупой злобе купечества, о близорукости суждений интеллигенции, слушать ее было скучно, и казалось, что она старается оглушить себя. После того, как ушел Варавка, стало снова тихо и в доме и на улице, только сухой голос матери звучал, однообразно повышаясь, понижаясь. Клим был рад, когда она утомленно
сказала...
Роженица выздоравливала медленно, ребенок был слаб; опасаясь, что он не выживет, толстая, но всегда больная мать
Веры Петровны торопила окрестить его; окрестили, и Самгин, виновато улыбаясь,
сказал...
— Ужасно, —
сказала Вера Петровна, закрыв обесцвеченные глаза и качая головою.
Пугачев взглянул на меня быстро. «Так ты не веришь, —
сказал он, — чтоб я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне
верой и правдою, и я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как ты думаешь?».
— Думай себе что хочешь, —
сказал Данило, — думаю и я себе. Слава богу, ни в одном еще бесчестном деле не был; всегда стоял за
веру православную и отчизну, — не так, как иные бродяги таскаются бог знает где, когда православные бьются насмерть, а после нагрянут убирать не ими засеянное жито. На униатов [Униаты — принявшие унию, то есть объединение православной церкви с католической под властью римского папы.] даже не похожи: не заглянут в Божию церковь. Таких бы нужно допросить порядком, где они таскаются.
— Рассудите сами, Григорий Васильевич, — ровно и степенно, сознавая победу, но как бы и великодушничая с разбитым противником, продолжал Смердяков, — рассудите сами, Григорий Васильевич: ведь сказано же в Писании, что коли имеете
веру хотя бы на самое малое даже зерно и притом
скажете сей горе, чтобы съехала в море, то и съедет, нимало не медля, по первому же вашему приказанию.
Ты мне вот что
скажи, ослица: пусть ты пред мучителями прав, но ведь ты сам-то в себе все же отрекся от
веры своей и сам же говоришь, что в тот же час был анафема проклят, а коли раз уж анафема, так тебя за эту анафему по головке в аду не погладят.
Но это значение уже, так
сказать, мистическое, которое я не понимаю умом, а могу принять лишь
верой, или, вернее
сказать, на
веру, подобно многому другому, чего не понимаю, но чему религия повелевает мне, однако же, верить.
Когда страшный и премудрый дух поставил тебя на вершине храма и
сказал тебе: «Если хочешь узнать, Сын ли ты Божий, то верзись вниз, ибо сказано про того, что ангелы подхватят и понесут его, и не упадет и не расшибется, и узнаешь тогда, Сын ли ты Божий, и докажешь тогда, какова
вера твоя в Отца твоего», но ты, выслушав, отверг предложение и не поддался и не бросился вниз.
— По-моему, необходимо заявить коллективный протест, — решительным голосом
сказала Вера Ефремовна, вместе с тем нерешительно и испуганно взглядывая на лица то того, то другого. — Владимир заявил, но этого мало.
—
Вера Богодуховская, —
сказал Нехлюдов.
—
Вера Ефремовна была очень огорчена вашим арестом, —
сказал Нехлюдов.
—
Вера Ефремовна большой друг с тетей, а я почти не знаю ее, —
сказала Лидия.
— Этого я вам не могу
сказать. Могу
сказать только то, что интересы народа, охраняемые нами, так важны, что излишнее усердие к вопросам
веры не так страшно и вредно, как распространяющееся теперь излишнее равнодушие к ним.
— Альтруистическая, хорошая личность… — одобрительно
сказала Вера Ефремовна.
— Да, кабы не вы, погибла бы совсем, —
сказала тетка. — Спасибо вам. Видеть же вас я хотела затем, чтобы попросить вас передать письмо
Вере Ефремовне, —
сказала она, доставая письмо из кармана. — Письмо не запечатано, можете прочесть его и разорвать или передать, — что найдете более сообразным с вашими убеждениями, —
сказала она. — В письме нет ничего компрометирующего.
— Разве можно тут разговаривать, —
сказала она, — пройдите сюда, там одна Верочка. — И она вперед прошла в соседнюю дверь крошечной, очевидно одиночной камеры, отданной теперь в распоряжение политических женщин. На нарах, укрывшись с головой, лежала
Вера Ефремовна.
— Вот,
Вера Ефремовна, поговори с ними, —
сказала старуха-хозяйка, — это самый князь. А я уйду.
— Так вы та самая опасная женщина, за которую просила
Вера Ефремовна? —
сказал Нехлюдов, улыбаясь и протягивая руку.
Третье дело, о котором хотела говорить
Вера Ефремовна, касалось Масловой. Она знала, как всё зналось в остроге, историю Масловой и отношения к ней Нехлюдова и советовала хлопотать о переводе ее к политическим или, по крайней мере, в сиделки в больницу, где теперь особенно много больных и нужны работницы. Нехлюдов поблагодарил ее за совет и
сказал, что постарается воспользоваться им.
—
Вера, мне страшно с тобой, ты… нездорова! — печально
сказал он.
— Мы оба сильны,
Вера, и оттого оба мучаемся, —
сказал он угрюмо, — оттого и расходимся…