Неточные совпадения
Сказавши это, старик вышел. Чичиков задумался. Значенье жизни опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это, он вышел из тюрьмы. Часовой потащил за ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан и Петрушка
обрадовались, как
бог знает чему, освобожденью барина.
Приезду гостей он
обрадовался, как
бог весть чему. Точно как бы увидел он братьев, с которыми надолго расстался.
Наконец почувствовал он себя лучше и
обрадовался бог знает как, когда увидел возможность выйти на свежий воздух.
«Ах, боже мой!» — думаю себе и так
обрадовалась, что говорю мужу: «Послушай, Луканчик, вот какое счастие Анне Андреевне!» «Ну, — думаю себе, — слава
богу!» И говорю ему: «Я так восхищена, что сгораю нетерпением изъявить лично Анне Андреевне…» «Ах, боже мой! — думаю себе.
— Прости меня, но я
радуюсь этому, — перебил Вронский. — Ради
Бога, дай мне договорить, — прибавил он, умоляя ее взглядом дать ему время объяснить свои слова. — Я
радуюсь, потому что это не может, никак не может оставаться так, как он предполагает.
«Полное, полное примиренье, полное, — подумала Анна, — слава
Богу!» — и,
радуясь тому, что она была причиной этого, она подошла к Долли и поцеловала ее.
А смысл моих побуждений во мне так ясен, что я постоянно живу по нем, и я удивился и
обрадовался, когда мужик мне высказал его: жить для
Бога, для души».
Бог знает — следует ли
радоваться этому!
Доктор, ради
Бога скажите, я в опасности?» — «Что я вам скажу, Александра Андреевна, — помилуйте!» — «Ради
Бога, умоляю вас!» — «Не могу скрыть от вас, Александра Андреевна, вы точно в опасности, но
Бог милостив…» — «Я умру, я умру…» И она словно
обрадовалась, лицо такое веселое стало; я испугался.
— Ты, Ваничка,
радуешься, как пожарный, который давно не гасил огня… Ей-богу!
—
Бога вы не боитесь: божия тварь погибает, а вы сдуру
радуетесь», — и, поставя лестницу на загоревшуюся кровлю, он полез за кошкою.
Человек сказал: «Я боюсь воды и не умею плавать, но я дам 20 золотых тому, кто достанет мешок». Мужик
обрадовался и подумал: «Мне
бог дал счастье за то, что у меня украли козу и осла». Он разделся, полез в воду, но мешка с золотом не нашел; а когда он вылез из воды, его платья уже не было.
— А! Голопупенко, Голопупенко! — закричал,
обрадовавшись, Солопий. — Вот, кум, это тот самый, о котором я говорил тебе. Эх, хват! вот
Бог убей меня на этом месте, если не высуслил при мне кухоль мало не с твою голову, и хоть бы раз поморщился.
И не утешайся, и не надо тебе утешаться, не утешайся и плачь, только каждый раз, когда плачешь, вспоминай неуклонно, что сыночек твой — есть единый от ангелов Божиих — оттуда на тебя смотрит и видит тебя, и на твои слезы
радуется, и на них Господу
Богу указывает.
И вдруг мне ужасно захочется вслух начать
Бога бранить, вот и начну бранить, а они-то вдруг опять толпой ко мне, так и
обрадуются, вот уж и хватают меня опять, а я вдруг опять перекрещусь — а они все назад.
Ты
Богу, лампадку зажигая, молишься, а я, на тебя
радуясь, молюсь.
Стою я как ошалелый, а солнышко-то светит, листочки-то
радуются, сверкают, а птички-то, птички-то
Бога хвалят…
Посему знай и ты, мать, что и твой младенец наверно теперь предстоит пред престолом Господним, и
радуется, и веселится, и о тебе
Бога молит.
— Иду как-то великим постом, ночью, мимо Рудольфова дома; ночь лунная, молосная, вдруг вижу: верхом на крыше, около трубы, сидит черный, нагнул рогатую-то голову над трубой и нюхает, фыркает, большой, лохматый. Нюхает да хвостом по крыше и возит, шаркает. Я перекрестила его: «Да воскреснет
бог и расточатся врази его», — говорю. Тут он взвизгнул тихонько и соскользнул кувырком с крыши-то во двор, — расточился! Должно, скоромное варили Рудольфы в этот день, он и нюхал,
радуясь…
Один раз идет поздно вечером царский сын мимо избушки, и слышно ему — кто-то говорит: «Вот слава
богу, наработался, наелся и спать лягу; чего мне еще нужно?» Царский сын
обрадовался, велел снять с этого человека рубашку, а ему дать за это денег, сколько он захочет, а рубашку отнести к царю.
Обрадовался Жилин, собрался с последними силами, пошел под гору. А сам думает: «избави
бог, тут, в чистом поле, увидит конный татарин; хоть близко, а не уйдешь».
— Виноват; это тоже школьное слово; не буду. Я очень хорошо понимаю, что вы… за меня боитесь… (да не сердитесь же!), и я ужасно рад этому. Вы не поверите, как я теперь боюсь и — как
радуюсь вашим словам. Но весь этот страх, клянусь вам, всё это мелочь и вздор. Ей-богу, Аглая! А радость останется. Я ужасно люблю, что вы такой ребенок, такой хороший и добрый ребенок! Ах, как вы прекрасны можете быть, Аглая!
— Слава
богу! Слава
богу! — твердила Лизавета Прокофьевна, сама не зная чему
радуясь.
— Духом не мятись, сердцем не крушись, — выпевала Катенька, задыхаясь почти на каждом слове. — Я,
Бог, с тобой, моей сиротой, за болезнь, за страданье духа дам дарованье!..
Радуйся, веселись, верна-праведная!.. Звезда светлая горит, и восходит месяц ясный, будет, будет день прекрасный, нескончаемый вовек!..
Бог тебя просвятит, ярче солнца осветит… Оставайся,
Бог с тобою, покров Божий над тобою!
— Жить бы теперь да
радоваться, — тосковала Филанида Протасьевна, — так нет же! послал под конец
Бог напасть!
Уже по нескольку раз пропел он с ученицами и воззвахи, и догматик праздника, и весь канон, и великий прокимен вечерни: «Кто
Бог великий!» Все как по маслу шло, и московский посол наперед
радовался успеху, что должен был увенчать труды его…
— Хорошо тебе, Авдотьюшка, эдак разговаривать, — жалобно, но с досадой ответила ей Устинья. — Суди
Бог того, кто обидел меня!.. Да не
обрадуется она горькой обиде моей… Обижена сиротская слеза даром нá землю не капает; капнет слеза моя горькая горючéй смолой на голову лиходейки-обидчицы!
— Не доходна до
Бога молитва за такую! — сурово ответила ей Платонида. — Теперь в аду бесы пляшут,
радуются… Видала на иконе Страшного суда, какое мученье за твой грех уготовано?.. Видала?.. Слушай: «Не еже зде мучитися люто, но о́на вечна мука страшна есть и самим бесом трепетна…» Готовят тебе крюки каленые!..
Живу со своей попадьей потихоньку, кушаю, пью да сплю, на внучат
радуюсь да
богу молюсь, а больше мне ничего и не надо.
Слышу, деточки, голоса ваши веселые, слышу шаги ваши на родных отчих могилках в родительский день; живите пока на солнышке,
радуйтесь, а я за вас
Бога помолю, в сонном видении к вам сойду… все равно и по смерти любовь!..
Он сначала не понимал, подозреваю даже, что и совсем не понял; но пустыню очень защищал: «Сначала жалко себя, конечно (то есть когда поселишься в пустыне), — ну а потом каждый день все больше
радуешься, а потом уже и
Бога узришь».
С этим господином в самое это время случилось смешное и неприятное происшествие, как будто в наказание за его охоту дразнить людей, которому я, по глупости моей, очень
радовался и говорил: «Вот
бог его наказал за то, что он хочет увезти мою сестрицу».
Конечно, я привык слышать подобные слова от Евсеича и няньки, но все странно, что я так недоверчиво
обрадовался; впрочем, слава
богу, что так случилось: если б я совершенно поверил, то, кажется, сошел бы с ума или захворал; сестрица моя начала прыгать и кричать: «Маменька приехала, маменька приехала!» Нянька Агафья, которая на этот раз была с нами одна, встревоженным голосом спросила: «Взаправду, что ли?» — «Взаправду, взаправду, уж близко, — отвечала Феклуша, — Ефрем Евсеич побежал встречать», — и сама убежала.
Огудалова. Я ведь только
радуюсь, что он тебе нравится. Слава
Богу! Осуждать его перед тобой я не стану, а и притворяться-то нам друг перед другом нечего — ты сама не слепая.
— Нет, Наденька, нет, мы будем счастливы! — продолжал он вслух. — Посмотри вокруг: не
радуется ли все здесь, глядя на нашу любовь? Сам
бог благословит ее. Как весело пройдем мы жизнь рука об руку! как будем горды, велики взаимной любовью!
—
Радуюсь, что нельзя же всю жизнь
богу молиться и умничать, надобно же пожить когда-нибудь и для сердца.
Сусанне Николаевне за доброту ее послал
бог таких управляющих; все мы, даже соседи ихние, тому
радуемся.
«Глубоко болею за Людмилу, а также и за Вашу мать, но за Вас сердечно
радуюсь: Вы, по данной Вам, конечно, от природы благодати, состоите в соприсутствии
бога.
Ей-богу, хотя и грех вспоминать, но все
обрадовались, когда узнали, что Вишняков скончался в госпитале от тифа…
Он тогда еще был очень красивый кирасирский офицер, в белом мундире, и я
бог знает как
обрадовалась этому сватанью и могу поклясться перед
богом, что первое время любила моего мужа со всею горячностью души моей; и когда он вскоре после нашей свадьбы сделался болен, я, как собачонка, спала, или, лучше сказать, сторожила у его постели.
— Што ты, матушка, Парасковья Ивановна, и скажешь! — совестила ее Таисья. — Тебе-то грешно… Слава
богу, живете да
радуетесь.
«Телеграмма» вернулась, а за ней пришла и Нюрочка. Она бросилась на шею к Самойлу Евтихычу, да так и замерла, — очень уж
обрадовалась старику, которого давно не видала. Свой, родной человек… Одета она была простенько, в ситцевую кофточку, на плечах простенький платок, волосы зачесаны гладко. Груздев долго гладил эту белокурую головку и прослезился:
бог счастье послал Васе за родительские молитвы Анфисы Егоровны. Таисья отвернулась в уголок и тоже плакала.
— Ну, вот и слава
богу, мужик нашелся, —
радовалась она. — А ты, Наташка, совсем затощала, лица на тебе нет… Ай да Окулко! Тоже и придумал ловко.
— Мое бессмертие уже потому необходимо, что
бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к нему любви в моем сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил его и
обрадовался любви моей — возможно ли, чтоб он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть
бог, то и я бессмертен! Voilà ma profession de foi. [Вот мой символ веры (фр.).]
По крайней мере, я испытал нечто подобное на себе. Представьте себе, вновь встретился с Удавом и Дыбой — и
обрадовался. И они мне
обрадовались и в один голос воскликнули: Вот как! ну, и слава
богу!
Папа
радовался на меня в спорах, его глаза часто весело загорались при каком-нибудь удачном моем возражении или неожиданно для него обнаруженном мною знании. Однако ему, видимо, все страшнее становилось, что, казалось бы, совершенно им убежденный, я все же не отхожу от темы о
боге, все больше вгрызаюсь в нее.
— И всегда так рассуждайте! — похвалила ее дама, —
бог будет любить вас за это, а тетенька будет на вас
радоваться. На свете всегда так бывает. Иногда мы думаем, что нас постигло несчастье, а это только испытание; а иногда — совсем напротив.
— Максим Григорьич! — отвечал весело сокольник, — доброго здоровья! Как твоя милость здравствует? Так вот где ты, Максим Григорьич! А мы в Слободе думали, что ты и невесть куда пропал! Ну ж как батюшка-то твой осерчал! Упаси господи! Смотреть было страшно! Да еще многое рассказывают про твоего батюшку, про царевича да про князя Серебряного. Не знаешь, чему и верить. Ну, слава
богу, добро, что ты сыскался, Максим Григорьич!
Обрадуется же твоя матушка!
Услыша царский приговор, Вяземский было
обрадовался, и очи его уже запылали надеждой; но уверенность Морозова немного смутила его. Он вспомнил, что, по общепринятому понятию, в судном поединке
бог неминуемо дарует победу правой стороне, и невольно усумнился в своем успехе.
— Грешно, Федор Алексеич! Когда сидишь ты на коне, с саблей в руке, сердце, глядя на тебя,
радуется. И доблесть свою показал ты сегодня, любо смотреть было. Брось же свой бабий обычай, остриги волосы, как
бог велит, сходи на покаяние в Киев или в Соловки, да и вернись на Москву христианином!