Неточные совпадения
У него был второй ключ от комнаты, и как-то вечером, ожидая Никонову, Самгин открыл книгу модного, неприятного ему
автора. Из книги вылетела узкая полоска бумаги, на ней ничего не было написано, и Клим положил ее в пепельницу, а потом, закурив, бросил туда же непогасшую спичку; край бумаги нагрелся и готов был вспыхнуть, но Самгин успел схватить ее,
заметив четко выступившие буквы.
— До сих пор одна из них, — рассказывал мне
автор дневника и очевидец, — она уж и тогда-то не молода была, теперь совсем старуха, я ей накладку каждое воскресенье делаю, — каждый раз в своем блудуаре со смехом про этот вечер говорит… «Да уж забыть пора», — как-то
заметил я ей. «И што ты… Про хорошее лишний раз вспомнить приятно!»
И
автор на это
смело ответит...
Половодов выбивался из сил, чтобы вставить несколько остроумных фраз в этот беглый разговор, но Ляховская делала вид, что не
замечает ни этих остроумных фраз, ни самого
автора.
В это время он ушел в предшественников Шекспира, в изучение этюдов Тэна о староанглийском театре. И я стал упрашивать его разработать эту тему, остановившись на самом крупном из предтеч Шекспира — Кристофере Марло. Язык
автора мы и очищали целую почти зиму от чересчур нерусских особенностей. Эту статью я повез в Петербург уже как
автор первой моей комедии и был особенно рад, что мне удалось
поместить ее в"Русском слове".
Автор этого восторженного, но полного благородных чувств письма, был подпоручик егерского полка, Яков Иванович Ростовцев. Николай Павлович припомнил, что несколько раз
замечал его усердие и ум.
Вот как он вышел, В двух первых книжках «Русского богатства» за 1899 год он
поместил длинную статью, посвященную разбору моей книжки. Михайловский разбирал мои рассказы в хронологическом порядке. Вообще говоря,
замечал он, смешна, когда молодые
авторы считают нужным
помечать каждый рассказ годом его написания. Но в данном случае приходится пожалеть, что этого нет. А жалеть приходилось потому, что это важно было… для определения быстрого моего падения с каждым следующим рассказом.
Разговор был очень странный. Я сказал, что хотел бы
поместить в начале статьи подстрочное примечание приблизительно такого содержания: «Расходясь по основным вопросам с редакцией,
автор прибегает к любезному гостеприимству „Русского богатства“ за невозможностью для него выступить в журнале, более ему близком».
Князь, впрочем, скоро переменил разговор и
заметил Полине, что ей, как хозяйке, следует отплатить любезному
автору за его прекрасное чтение и сыграть что-нибудь на фортепьяно.
— «Давно мы не приступали к нашему фельетону с таким удовольствием, как делаем это в настоящем случае, и удовольствие это, признаемся, в нас возбуждено не переводными стихотворениями с венгерского, в которых, между прочим, попадаются рифмы вроде «фимиам с вам»; не повестью госпожи Д…, которая хотя и принадлежит легкому дамскому перу, но отличается такою тяжеловесностью, что мы еще не встречали ни одного человека, у которого достало бы силы дочитать ее до конца; наконец, не учеными изысканиями г. Сладкопевцова «О римских когортах», от которых чувствовать удовольствие и оценить их по достоинству предоставляем специалистам; нас же, напротив, неприятно поразили в них опечатки, попадающиеся на каждой странице и дающие нам право обвинить
автора за небрежность в издании своих сочинений (в незнании грамматики мы не
смеем его подозревать, хотя имеем на то некоторое право)…»
Перед лещом Петр Михайлыч, налив всем бокалы и произнеся торжественным тоном: «За здоровье нашего молодого, даровитого
автора!» — выпил залпом. Настенька, сидевшая рядом с Калиновичем, взяла его руку, пожала и выпила тоже целый бокал. Капитан отпил половину, Палагея Евграфовна только прихлебнула. Петр Михайлыч
заметил это и заставил их докончить. Капитан дохлебнул молча и разом; Палагея Евграфовна с расстановкой, говоря: «Ой будет, голова заболит», но допила.
— Ах, это было бы очень, очень приятно! — сказала Полина. — Я не
смела беспокоить, но чрезвычайно желала бы слышать чтение самого
автора; это удовольствие так немногим достается…
Если
автору случалось в нынешних барышнях
замечать что-то вроде любви, то тут же открывалось, что чувство это было направлено именно на человека, с которым могла составиться приличная партия; и чем эта партия была приличнее, то есть выгоднее, тем более страсть увеличивалась.
Будучи знаком с
автором,
смею уверить, что он исполнен образованного ума и благородных чувствований.
Может быть, нам скажут, что все-таки
автор виноват, если его так легко не понять; но мы
заметим на это, что
автор пишет для публики, а публика, если и не сразу овладевает вполне сущностью его пьес, то и не искажает их смысла.
Кроме того, в пьесе Островского
замечаем ошибку против первых и основных правил всякого поэтического произведения, непростительную даже начинающему
автору. Эта ошибка специально называется в драме — «двойственностью интриги»: здесь мы видим не одну любовь, а две — любовь Катерины к Борису и любовь Варвары к Кудряшу. Это хорошо только в легких французских водевилях, а не в серьезной драме, где внимание зрителей никак не должно быть развлекаемо по сторонам.
Все самые неестественные лица и события были для меня так же живы, как действительность, я не только не
смел заподозрить
автора во лжи, но сам
автор не существовал для меня, а сами собой являлись передо мной, из печатной книги, живые, действительные люди и события.
— Если бы… Я вам скажу откровенно: я не могу думать, чтоб это сталось, потому что я… стара и трусиха; но если бы со мною случилось такое несчастие, то,
смею вас уверить, я не захотела бы искать спасения в повороте назад. Это проводится в иных романах, но и там это в честных людях производит отвращение и от героинь, и от
автора, и в жизни… не дай бог мне видеть женщины, которую, как Катя Шорова говорила: «повозят, повозят, назад привезут».
Читатель может подумать, что
автор не сдержал своего слова и, обещав показать в предшествовавшей главе, как Павел Николаевич Горданов даст шах и мат другу своему Иосафу Висленеву, не показал этого хода; но это будет напрасно: погибельный для Висленева ход сделан, и спасения Иосафу Платоновичу теперь нет никакого; но только как ход этот необычен, тонок и нов, то его, может быть, многие не
заметили: проникать деяния нашего героя не всегда легко и удобно.
Генерал остановился и, взглянув на Подозерова,
заметил, что это на его счет nota bene, но, не получив ни от кого никакого ответа, продолжал далее чтение письма, в котором
автор, отыскивая благо для всех потерпевших от зла, доходил до супругов Форовых и в том же задушевном, покорном и грустно-шутливом тоне начал...
Если эти черты не так ярки, чтобы бросаться в глаза каждому, если впечатление пьесы раздвояется, — это доказывает только (как мы уже
замечали в первой статье), что общие теоретические убеждения
автора, при создании пьесы, не находились в совершенной гармонии с тем, что выработала его художническая натура из впечатлений действительной жизни.
Критика отнеслась к
автору с уважением, называла его беспрестанно
автором «Своих людей» и даже
заметила, что обращает на него такое внимание более за первую его комедию, нежели за вторую, которую все признали слабее первой.
Если в произведении разбираемого
автора эти причины указаны, критика пользуется и ими и благодарит
автора; если нет, не пристает к нему с ножом к горлу, как, дескать, он
смел вывести такое лицо, не объяснивши причин его существования?
— Ну-с, если сам
автор не желает назваться и прячется за спины подруг, — так же неумолимо-спокойно продолжал Церни, — то, делать нечего, приступим к допросу. Кстати, входя в класс, я кое-что
заметил. Надеюсь, у виновной хватит достаточно смелости не отпираться?
Но странно было бы думать, что
автор «Истории Петра» не
заметил сам, прежде всех, этих противоречий.
Тентелеев, человек ужасно чванливый, стал просить хозяина представить его; но та, как только услыхала его фамилию:"Как? — говорит, —
сметь знакомиться с
автором Дяди Тома?
Наконец, в «Записках» сказано, что в остроге убийца был постоянно в превосходнейшем, в веселейшем расположении духа; что это был взбалмошный, легкомысленный, нерассудительный в высшей степени человек, хотя отнюдь не глупец, и что
автор «Записок» никогда не
замечал в нем какой-нибудь особенной жестокости.
— Так-с. И мы тоже-с. Тут у меня еще двое благоприятелей, говорит, тоже у генерала Кукушкина [То есть в лесу, где поет кукушка. Он хочет сказать, что они тоже бродяги. (Примеч.
автора.)] служат. Так вот
смею спросить, мы вот подкутили маненько да и деньжонками пока не разжились. Полштофика благоволите нам.
(Прим.
автора.)] и братьев, понеслась в погоню с воплями и угрозами
мести; дорогу угадали, и, конечно, не уйти бы нашим беглецам или по крайней мере не обошлось бы без кровавой схватки, — потому что солдат и офицеров, принимавших горячее участие в деле, по дороге расставлено было много, — если бы позади бегущих не догадались разломать мост через глубокую, лесную, неприступную реку, затруднительная переправа через которую вплавь задержала преследователей часа на два; но со всем тем косная лодка, на которой переправлялся молодой Тимашев с своею Сальме через реку Белую под самою Уфою, — не достигла еще середины реки, как прискакал к берегу старик Тевкелев с сыновьями и с одною половиною верной своей дружины, потому что другая половина передушила на дороге лошадей.
(Прим.
автора.)] которые год-другой заплатят деньги, а там и платить перестанут, да и останутся даром жить на их землях, как настоящие хозяева, а там и согнать их не
смеешь и надо с ними судиться; за такими речами (сбывшимися с поразительной точностью) последует обязательное предложение избавить добрых башкирцев от некоторой части обременяющих их земель… и за самую ничтожную сумму покупаются целые области, и заключают договор судебным порядком, в котором, разумеется, нет и быть не может количества земли: ибо кто же ее мерил?
Автор писем не нахвалится обращением с ним русских властей, офицеров и солдат и
замечает, между прочим что на его здесь положении всецело оправдывается японская пословица: «С ружьём — враг, без ружья — приятель».
«La question d’Orient. Le plus sûr moyen d’en venir а bout». Par un Observateur impartial. Leipzig. 1857. («Восточный вопрос. Вернейший способ покончить с ним». Соч. Беспристрастного наблюдателя. Лейпциг. 1857.) [Подозревают, что под псевдонимом «Беспристрастный наблюдатель» скрывается один знаменитый московский археолог и чревовещатель. Но так как подобное предположение ничем не доказано, то и этого
автора я нашелся вынужденным
поместить в число знатных иностранцев. — Примеч. авт.]
Никто, однако ж, не решался «выходить»; из говора толпы можно было узнать, что Федька уложил уже лоском целый десяток противников; кого угодил под «сусалы» либо под «микитки», кого под «хряшки в бока», кому «из носу клюквенный квас пустил» [Термины кулачных бойцов. (Прим.
автора.)] —
смел был добре на руку. Никто не решался подступиться. Присутствующие начинали уже переглядываться, как вдруг за толпой, окружавшей бойца, раздались неожиданно пронзительные женские крики...
Вообразив себя героиней каждого прочитанного мною романа, я тотчас же
помещала возле себя свою подругу-княжну и раздвоивала роман на две части, из которых одна, конечно, была создана мною, хотя я обкрадывала беспощадно моих любимых
авторов.
Кстати,
заметим, что основная фабула его покоится на действительном факте, сообщенном
автору в Москве М. А. З-вой, близко знавшей семью, названную в рассказе вымышленной фамилией Рудневых.
Удовольствие доктора Зеленского заключалось в том, что, когда назначенные из кадет к выпуску в офицеры ожидали высочайшего приказа о производстве, он выбирал из них пять-шесть человек, которых знал, отличал за способности и любил. Он записывал их больными и
помещал в лазарете, рядом с своей комнатой, давал им читать книги хороших
авторов и вел с ними долгие беседы о самых разнообразных предметах.
Вследствие таких толков издатель счел необходимым
поместить, под названием «Английской прогулки», защиту «Отрывка», уверяющую, что
автор вовсе не имел в виду оскорбить «целый дворянский корпус», что он более ни о чем не говорит, как только о злоупотреблениях, которых, конечно, сами дворяне не одобряют, и пр.
Но и эта приписка плохо помогла: стали обвинять
автора и издателя в неблагонамеренности,
заметив, может быть, что в «Отрывке» бросается сильное сомнение на законность самого принципа крепостных отношений.
Здесь находим, между прочим, несколько черт, обнаруживающих, что
автор «Записок»
заметил права старшего в роде, какие существовали в древней Руси.
Часто
автор сам
замечает это и говорит, что, начав писать, еще не знает, что будет говорить дальше.
Изобразив глупца,
автор считал обязанностью рядом с ним поставить и умного, который бы объяснял и поправлял глупости первого; осмеяв ябеду, считали нужным
заметить, что, собственно, судьи полезны и даже необходимы, но только честные судьи, и т. п.
Таким образом, отказав ей, он еще оскорбил ее названием нищей,
замечает автор.
Автор «Записок»
замечает, что здесь, вероятно, баснословное смешано с истиною. «Князьям не дано ли имян народов славян и скифов?
Особенно досталось двум
авторам; Любослову, который
поместил в «Собеседник» свою критику и на первую часть его, мелочную, правда, но большею частию справедливую, и потом «Начертание о российском языке», и еще
автору одного письма к сочинителю «Былей и небылиц», приложившему при этом письме и свое предисловие к «Истории Петра Великого».
«Собеседник» сам иногда
помещал у себя для смеху подобные произведения; но дорого стоила
авторам их честь попасть в этот журнал.
Автор «Записок» не мог оценить еще всей важности поступка Андрея Боголюбского, не взявшего Киева, а оставшегося во Владимире; но он все-таки довольно много останавливается на этом князе и с того именно времени
замечает падение важности Киевского княжества.
Видно, что редакция, зная
автора их, недоступного никаким осуждениям, нарочно
помещала подобные письма в своем журнале, чтобы таким образом оградить от нареканий и свой образ действия в этом случае.
Да еще о Давиде Игоревиче
автор решился
заметить, что это был «человек не твердый и ко вражде склонный».
— Помилуйте, Иван Владимирович, я хоть только эконом и не
смею вмешиваться в ваши распоряжения как председателя, но все-таки скажу, что так нельзя. Как же можно ставить пьесу безграмотного
автора, ведь в ней смысла человеческого нет. Поневоле публика освистала ее, — говорил Городов Величковскому через несколько дней по его избрании, ходя с ним по пустой сцене.
У народа своя медицина, своя поэзия, своя житейская мудрость, свой великолепный язык, и при этом —
заметьте — ни одного имени, ни одного
автора!