Неточные совпадения
Хозяйственная часть в доме Пшеницыной процветала, не потому только, что Агафья Матвеевна была образцовая хозяйка, что это было ее призванием, но и потому еще, что
Иван Матвеевич Мухояров был, в гастрономическом отношении,
великий эпикуреец.
Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со всевозможным вниманием и прилежностию; но как по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число же дворовых птиц и домашнего скота нарочито уменьшилось, то
Иван Петрович довольствовался сим первым сведением и далее меня не слушал, и в ту самую минуту, как я своими разысканиями и строгими допросами плута старосту в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с
великою моею досадою услышал я Ивана Петровича крепко храпящего на своем стуле.
Иван Петрович вел жизнь самую умеренную, избегал всякого рода излишеств; никогда не случалось мне видеть его навеселе (что в краю нашем за неслыханное чудо почесться может); к женскому же полу имел он
великую склонность, но стыдливость была в нем истинно девическая. [Следует анекдот, коего мы не помещаем, полагая его излишним; впрочем, уверяем читателя, что он ничего предосудительного памяти Ивана Петровича Белкина в себе не заключает. (Прим. А. С. Пушкина.)]
6) Баклан,
Иван Матвеевич, бригадир. Был роста трех аршин и трех вершков и кичился тем, что происходит по прямой линии от Ивана
Великого (известная в Москве колокольня). Переломлен пополам во время бури, свирепствовавшей в 1761 году.
Если разговор касался важных и благочестивых предметов, то
Иван Иванович вздыхал после каждого слова, кивая слегка головою; ежели до хозяйственных, то высовывал голову из своей брички и делал такие мины, глядя на которые, кажется, можно было прочитать, как нужно делать грушевый квас, как
велики те дыни, о которых он говорил, и как жирны те гуси, которые бегают у него по двору.
— Иване! не выберу я ему скоро казни; выбери ты сам ему казнь!» Долго думал
Иван, вымышляя казнь, и наконец, сказал: «
Великую обиду нанес мне сей человек: предал своего брата, как Иуда, и лишил меня честного моего рода и потомства на земле.
— Я тебе запрещаю говорить о «
Великом инквизиторе», — воскликнул
Иван, весь покраснев от стыда.
В поэме «
Великий инквизитор» эти слова цитирует
Иван Карамазов.
Сделалась она начетчицей, изощрилась в словопрениях — и пошла про нее слава по всем скитам керженским, чернораменским. Заговорили о
великой ревнительнице древлего благочестия, о крепком адаманте старой веры. Узнали про Манефу в Москве, в Казани, на Иргизе и по всему старообрядчеству. Сам поп
Иван Матвеич с Рогожского стал присылать ей грамотки, сама мать Пульхерия, московская игуменья, поклоны да подарочки с богомольцами ей посылала.
Любимые ее темы были: исторические личности — Наполеон,
Иван Грозный, Карл XII, Петр
Великий, Екатерина Вторая, король Густав-Адольф.
Пока все это происходило, Сверстов, очень мало занятый собственно баллотировкой, преследовал главную свою цель и несколько раз заезжал к Артасьеву, которого, к
великому горю, все не заставал дома. Наконец однажды он поймал его, и то уже когда
Иван Петрович приготовлялся уехать и был уже в передней, продевая руку в рукав шубы, которую подавал ему гимназический сторож. Сверстов назвал свою фамилию и объяснил, что он именно тот доктор, который лечил Пилецкого.
— Да, вероятно, тем известием о племяннике, которое я имел неосторожность ему сообщить… Этот нерассудительный
Иван Петрович просил меня о том… Я, не подумав, согласился, и так мне теперь это грустно и досадно на себя… Вместо радости привез человеку на именины горе
великое…
— Вы первый,
Иван Алексеевич, не станете ничего писать, подлаживаясь к кому бы то ни было. И это ваша
великая заслуга, Подлаживание не будет художественно ценным, и мы его все равно не примем, а если в противовес «Шиповникам» и «Землям» мы создадим центр, куда потянется все живое в литературе, все любящие жизнь и верящие в будущее, то этим мы сделаем большое и важное дело.
— Иван-то
великий! Иван-то
великий! Ах, боже ты мой! — восклицал он, — и малый
Иван тут же притулился… Спас-то, спас-то! так и горит куполом на солнышке! Ах, Москва — золотые маковки! Слава те, господи! привел бог!
— Да здравствует
великий государь наш, царь
Иван Васильевич всея Руси! — сказал Серебряный.
— Боярин, — ответил Вяземский, —
великий государь велел тебе сказать свой царский указ: «Боярин Дружина! царь и
великий князь
Иван Васильевич всея Руси слагает с тебя гнев свой, сымает с главы твоей свою царскую опалу, милует и прощает тебя во всех твоих винностях; и быть тебе, боярину Дружине, по-прежнему в его,
великого государя, милости, и служить тебе и напредки
великому государю, и писаться твоей чести по-прежнему ж!»
— Я думал об этом, — отвечал спокойно
Иван Александрович, — но там опасность для моей девочки не так
велика, как здесь.
Теперь, в тихую погоду, когда вся природа казалась кроткой и задумчивой,
Иван Иваныч и Буркин были проникнуты любовью к этому полю, и оба думали о том, как
велика, как прекрасна эта страна.
В начале сентября находился он на своем хуторе, как приехал к нему
Иван Зарубин и объявил за тайну, что
великая особа находится в их краю.
К сожалению, в этом самом пристрастии грешен был и
Иван Иванович, находившийся в деятельной переписке с Вольтером, который писал тогда по заказу русского двора историю Петра
Великого.
Великая княгиня решилась на последнее, тем более что
Иван Иванович Шувалов уверил ее, что императрица скоро увидится с нею, и если со стороны ее, Екатерины, будет оказана малейшая покорность, то все дело окончится хорошо.
Однажды пришла — слезно молит: «С докукой к тебе,
Иван Семеныч, статья небольшая, а просьба
велика.
Иван Григорьевич Суворов служил при Петре
Великом в Преображенском полку генеральным писарем, был дважды женат и умер в 1715 году. От первой жены он имел сына Ивана, от второй (Марьи Ивановны) — Василия и Александра.
— Тьфу ты пропасть! Да ты, батюшка, протри глаза-то, отрезвись хоть маленько, хоть для
великого Божьего праздника! Знать, тебя еще за ужином вчера укачало, коли теперь еще бродит! С каким Мизинчиковым? С Обноскиным, а не с Мизинчиковым. А
Иван Иваныч Мизинчиков человек благонравный и теперь с нами же в погоню сбирается.
Иван Матвеич считал Штейбельта
великим гением, умевшим победить в себе «la grossière lourdeur des Allemands» [«Грубую тяжеловесность немцев» (фр.).], и упрекал его в одном: «Trop de fougue! trop d'imagination!..» [«Слишком много пыла! слишком много воображения!..» (фр.)]
— Не поминайте меня лихом,
Иван Андреич. Забыть прошлого, конечно, нельзя, оно слишком грустно, и я не затем пришел сюда, чтобы извиняться или уверять, что я не виноват. Я действовал искренно и не изменил своих убеждений с тех пор… Правда, как вижу теперь, к
великой моей радости, я ошибся относительно вас, но ведь спотыкаются и на ровной дороге, и такова уж человеческая судьба: если не ошибаешься в главном, то будешь ошибаться в частностях. Никто не знает настоящей правды.
В сравнительной скорости пришла от него из Москвы с одним приезжим в
Великую Пермь торговым человеком грамотка, в которой Степан Иванович объяснил, что отец и мать его согласны и заранее, по одному его описанию, уже полюбили свою будущую дочь, только надо-де испросить царскую волю, а для того улучить время, когда царь будет в расположении, чего, впрочем, вскорости ожидать, пожалуй, нельзя, потому что
Иван Васильевич гневен и в расстройстве, ходит туча тучей и не приступиться.
— Я пришел к тебе сватом, осударь Василий Федорович, да не простым, обыденным; хочу, да и в день
великой душа бы твоя явилась ко Христу, аки невеста чистая, непорочная. Вот видишь, два жениха на примете для Анастасии Васильевны. За обоих стоит господин наш
Иван Васильевич, за одного стою я крепко: оба басурманы. Один татарин и царевич…
Иван, — прибавил он, — вели, чтобы отныне звали его во всяком деле Хабаром. Хабарно [Выгодно.] русскому царю иметь такого молодца. Недаром жалуешь его. А как попался на пир лекарь Антон? — спросил
великий князь своего сына, когда Мамон удалился.
— Наш осподарь,
великий князь всея Руси,
Иван Васильевич, — отвечал дьяк Курицын с твердостью и выпрямясь, — хочет дружбы цесаря, а не милостей: равный равного не жалует. Говорю к слову; а коли твоей милости доверено что от твоего императора, то высокие слова его не нам слышать, а нашему осподарю,
великому князю всея Руси, не нам и отвечать.
Когда Аристотель, служивший на этот раз переводчиком, представил лекаря,
Иван Васильевич зорко посмотрел на приезжего, немного привстал с кресла и протянул ему руку, которую этот поцеловал, став на одно колено.
Великому князю, тотчас после осквернения его руки нечистыми устами, поднесли умывальник и блюдо, но он слегка кивнул боярину, исполнявшему эту обязанность, давая ему знать, что она не нужна.
Художник и лекарь думали, что
великий князь решился на этот великодушный поступок, поняв беседу их и убежденный красноречивою горестью Нордоулата, некогда его усердного слуги. Не изумился, однако ж, Аристотель, когда
Иван Васильевич, отведя его в сторону, прибавил, так что он только мог слышать...
Иван Васильевич собирался принимать епископа тверского и одного из именитых людей тамошних, присланных шурином его и
великим князем тверским, Михайлом Борисовичем.
В самом деле, Русалка пришел объявить им, что господин
великий князь
Иван Васильевич приказал им видеть свои царские очи, что и спешили они исполнить.
Иван Васильевич и не подозревал его в своем стольном городе; но когда б навели на него гневный взор
великого князя, не миновать бы ему участи Мамоновой матери.
Еще был сын у воеводы
Иван Хабар-Симской (заметьте, в тогдашнее время дети часто не носили прозвания отца или, называемые так, впоследствии назывались иначе: эти прозвища давались или
великим князем, или народом, по случаю подвига или худого дела, сообразно душевному или телесному качеству).
— Поставить в каменные палаты воеводы, — перебил Мамон радостным голосом, — отобрать у него лучшие клети, оружейную, постельную, сени… Немчин для него в доме хуже нечистого; того ладаном выкуришь да святой водой выгонишь, а этого, засадит раз
Иван Васильевич, не выживешь никакою силою. Придется хозяину хоть в удавку! Но позволит ли
великий князь?
И мог ли он не прийти? его прислал
великий князь
Иван Васильевич.
— Господин наш, князь
великой, всея Руси государь,
Иван Васильевич, — заговорил, или, лучше сказать, запел дьяк в нос, — от пресветлого лица своего избрал меня, своего недостойного холопа, сказать тебе, боярину: едет к нам от немцев лекарь Онтон, вельми искусный в целении всяких недугов; остается ему до Москвы только три дня пути; а поелику
великий государь соизволил, чтобы врач, ради всякого недоброго случая… от чего сохрани… каковой отпахни от него ангелы и архангелы крылами своими, яко… от чего… каковый…
— Она была сужена тебе самим
великим князем, — говорил между прочим хитрый дворецкий, — на этом господин
Иван Васильевич положил свое слово отцу твоему, как шли походом во Тверь. Жаль, коли достанется другому! Зазорно, коли невеста царевича достанется немчину-лекарю! Скажет народ: пил мед царевич, по устам текло, да в рот не попало; выхватил стопу дорогую из его рук иноземный детина!
В русском царе, как начинал величать себя
Иван Васильевич, возникало уж чувство достоинства, собственного и народного, и потому в сношениях с послом императора, заносчивым и взыскательным, дворчане
великого князя торговались за малейшее преимущество.
— Что касается до вогулятина, который ест сырое мясо, и молодых лосей, то
Иван Васильевич с
великим удовольствием обещал их.
— Нас тебе нечего опасаться. Мы не в плен пришли взять князя тверского, а проводить с честью Михайлу Борисовича, шурина
великого князя московского. В плену и без того довольно князей у нашего господина:
Иван Васильевич велел то же сказать тебе. Мои молодцы, сурожане и суконники московские, проводят тебя до первого яму и до второго, коли тебе полюбится. Выбери сам провожатых, сколько в угоду тебе. За один волос твой будут отвечать головой своей. Порукою тебе в том пречистая матерь божия и Спас милостивый.
Иван Васильевич, любуясь живописною картиной, которую развернул перед ним
великий художник, вспомнил свои села: Воробьево, Коломенское, Остров, свое Воронцово поле, где он встречал весну и провожал лето в удовольствиях соколиной охоты и прогулок по садам.
Радость свою не мог скрыть
Иван Васильевич, благодарил несколько раз лекаря и дал ему слово, когда Аристотель выстроит церковь под Успенье так, как ему,
великому князю, хочется, пожертвовать любимым местом за городом и своею казною под новую церковь, которую может палатный мастер созидать по-своему, лишь бы уменьшил размеры чертежа.
— Да, я оставался тогда править Москвой вместе с братом
великого князя, Андреем меньшим, а сын мой Василий направился отсюда с татарской конницей прямехонько на берега реки Мечи, — прервал его князь
Иван.
Боярский сын
Иван Замятин представил их всех
великому князю, находившемуся в Яжелбицах, и вручил ему договорную грамоту с королем польским, эту законопреступную хартию — памятник новгородской измены. Ее нашли в обозе, перехваченном еще накануне битвы.
Кардинал начал было разговор о вере, но когда митрополит изложил ему всю римскую неправду, он замолчал, сказав, что не взял с собой нужных книг, не ожидая спора, так как
Иван Фрязин говорил в Риме, что здесь все согласны на соединение вер. Ему отвечали, что вольно им было верить. Фрязин-де никаких грамот с собой о том не имел: и за ложь
великий князь прогонит его с очей своих.
Митрополит на торжественных службах, обращаясь к нему, стал называть его царем: «Божиею милостию радуйся и здравствуй, преславный царь
Иван,
великий князь всея Руси, самодержец» [А. И. Майков.] — «
Иван III».
В Москву приезжал ходатаем за буйных своих сограждан один из святых мужей новгородских, архиепископ Иона. Во время беседы его с
великим князем о делах Руси внезапно вошел в горницу сын и наследник Васильев,
Иван.