Неточные совпадения
Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят
свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль — мораль маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций
мне подносят все одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то
я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг
своею пошлостью.
Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти артисты и писатели обращали на
меня свое милостивое внимание, то
мне казалось, что
своими взглядами они измеряли мое ничтожество, —
я угадывал их мысли и страдал от унижения…
Дорн. Да… Но изображайте только важное и вечное. Вы знаете,
я прожил
свою жизнь разнообразно и со вкусом,
я доволен, но если бы
мне пришлось испытать подъем духа, какой бывает у художников во время творчества, то,
мне кажется,
я презирал бы
свою материальную оболочку и все, что этой оболочке свойственно, и уносился бы от земли подальше в высоту.
Маша.
Я еще раз хочу вам сказать.
Мне хочется поговорить… (Волнуясь.)
Я не люблю
своего отца… но к вам лежит мое сердце. Почему-то
я всею душой чувствую, что вы
мне близки… Помогите же
мне. Помогите, а то
я сделаю глупость,
я насмеюсь над
своею жизнью, испорчу ее… Не могу дольше…
Сорин(смеется). Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на
своем веку, а
я?
Я прослужил по судебному ведомству двадцать восемь лет, но еще не жил, ничего не испытал, в конце концов, и, понятная вещь, жить
мне очень хочется. Вы сыты и равнодушны, и потому имеете наклонность к философии,
я же хочу жить и потому пью за обедом херес и курю сигары, и все. Вот и все.
Дорн.
Мне пятьдесят пять лет, уже поздно менять
свою жизнь.
Я думала, что известные люди горды, неприступны, что они презирают толпу и
своею славой, блеском
своего имени как бы мстят ей за то, что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство.
Нина. Чудный мир! Как
я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат
свое скучное, незаметное существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, — вы один из миллиона, — выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения… Вы счастливы…
Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у
меня есть
своя такая луна.
И так всегда, всегда, и нет
мне покоя от самого себя, и
я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который
я отдаю кому-то в пространство,
я обираю пыль с лучших
своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни.
Я не видел
своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся
мне недружелюбным, недоверчивым.
Я боялся публики, она была страшна
мне, и когда
мне приходилось ставить
свою новую пьесу, то
мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны.
Нина. Вы заработались, и у вас нет времени и охоты сознать
свое значение. Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и прекрасны! Если бы
я была таким писателем, как вы, то
я отдала бы толпе всю
свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до
меня, и она возила бы
меня на колеснице.
Нина. За такое счастье, как быть писательницей или артисткой,
я перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование,
я жила бы под крышей и ела бы только ржаной хлеб, страдала бы от недовольства собою, от сознания
своих несовершенств, но зато бы уж
я потребовала славы… настоящей, шумной славы… (Закрывает лицо руками.) Голова кружится… Уф!..
Маша. Все это
я рассказываю вам как писателю. Можете воспользоваться.
Я вам по совести: если бы он ранил себя серьезно, то
я не стала бы жить ни одной минуты. А все ж
я храбрая. Вот взяла и решила: вырву эту любовь из
своего сердца, с корнем вырву.
Сорин. Как тебе сказать? Были и другие причины. Понятная вещь, человек молодой, умный, живет в деревне, в глуши, без денег, без положения, без будущего. Никаких занятий. Стыдится и боится
своей праздности.
Я его чрезвычайно люблю, и он ко
мне привязан, но все же в конце концов ему кажется, что он лишний в доме, что он тут нахлебник, приживал. Понятная вещь, самолюбие…
Ничтожество! (Пройдясь в волнении.) Не плачь. Не нужно плакать… (Плачет.) Не надо… (Целует его в лоб, в щеки, в голову.) Милое мое дитя, прости… Прости
свою грешную мать. Прости
меня, несчастную.
Тригорин. У
меня нет
своей воли… У
меня никогда не было
своей воли… Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери
меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…
Тригорин(возвращаясь).
Я забыл
свою трость. Она, кажется, там на террасе. (Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.) Это вы? Мы уезжаем…
Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так: «Человек, который хотел». «L’homme qui a voulu». В молодости когда-то хотел
я сделаться литератором — и не сделался; хотел красиво говорить — и говорил отвратительно (дразнит себя): «и все и все такое, того, не того…» и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю
свою жизнь в деревне, и все.
Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к
своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда не покидал прежних, а, по бесхарактерности, как-то ухитрился и тут и там. Насколько
я мог понять из того, что
мне известно, личная жизнь Нины не удалась совершенно.
Я верую, и
мне не так больно, и когда
я думаю о
своем призвании, то не боюсь жизни.
Треплев(печально). Вы нашли
свою дорогу, вы знаете, куда идете, а
я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно.
Я не верую и не знаю, в чем мое призвание.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили
своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет.
Меня не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под
свой покров.
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там?
своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души
своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. //
Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он
мне счастья дать».
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу
я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою
своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.