Борис. Нельзя мне, Катя. Не по
своей я воле еду: дядя посылает, уж и лошади готовы; я только отпросился у дяди на минуточку, хотел хоть с местом-то тем проститься, где мы с тобой виделись.
Неточные совпадения
Кудряш. Хотел, да не отдал, так это все одно что ничего. Не отдаст он
меня, он чует носом-то
своим, что
я свою голову дешево не продам. Это он вам страшен-то, а
я с ним разговаривать умею.
Борис. Ну, да. Уж он и теперь поговаривает иногда: «У
меня свои дети, за что
я чужим деньги отдам? Через это
я своих обидеть должен!»
Кудряш. У него уж такое заведение. У нас никто и пикнуть не смей о жалованье, изругает на чем свет стоит. «Ты, говорит, почем знаешь, что
я на уме держу? Нешто ты мою душу можешь знать! А может,
я приду в такое расположение, что тебе пять тысяч дам». Вот ты и поговори с ним! Только еще он во всю
свою жизнь ни разу в такое-то расположение не приходил.
А
мне, видно, так и загубить
свою молодость в этой трущобе.
Кабанова. Поверила бы
я тебе, мой друг, кабы
своими глазами не видала да
своими ушами не слыхала, каково теперь стало почтение родителям от детей-то! Хоть бы то-то помнили, сколько матери болезней от детей переносят.
Кабанов. Да
я, маменька, и не хочу
своей волей жить. Где уж
мне своей волей жить!
Варвара. Что
мне тебя судить! У
меня свои грехи есть.
Я, по
своей немощи, далеко не ходила; а слыхать — много слыхала.
Феклуша. А
я, мaтушка, так
своими глазами видела. Конечно, другие от суеты не видят ничего, так он им машиной показывается, они машиной и называют, а
я видела, как он лапами-то вот так (растопыривает пальцы) делает. Hу, и стон, которые люди хорошей жизни, так слышат.
Тут
я догадалась, что это он плевелы сыплет, а народ днем в суете-то в
своей невидимо и подберет.
Кабанова. Ну, ты не очень горло-то распускай! Ты найди подешевле
меня! А
я тебе дорога! Ступай
своей дорогой, куда шел. Пойдем, Феклуша, домой. (Встает.)
Кабанова.
Я видала,
я знаю. Ты, коли видишь, что просить у тебя чего-нибудь хотят, ты возьмешь да нарочно из
своих на кого-нибудь и накинешься, чтобы рассердиться; потому что ты знаешь, что к тебе сердитому никто уж не подойдет. Вот что, кум!
Кудряш. Да что: Ваня!
Я знаю, что
я Ваня. А вы идите
своей дорогой, вот и все. Заведи себе сам, да и гуляй себе с ней, и никому до тебя дела нет. А чужих не трогай! У нас так не водится, а то парни ноги переломают.
Я за
свою… да
я и не знаю, что сделаю! Горло перерву!
Катерина. Нет у
меня воли. Кабы была у
меня своя воля, не пошла бы
я к тебе. (Поднимает глаза и смотрит на Бориса.)
Катерина. Давно люблю. Словно на грех ты к нам приехал. Как увидела тебя, так уж не
своя стала. С первого же раза, кажется, кабы ты поманил
меня,
я бы и пошла за тобой; иди ты хоть на край света,
я бы все шла за тобой и не оглянулась бы.
Кулигин. Кабы
я со
своим делом лез, ну, тогда был бы
я виноват. А то
я для общей пользы, ваше степенство. Ну, что значит для общества каких-нибудь рублей десять! Больше, сударь, не понадобится.
Кулигин. Коли
я свои труды хочу даром положить, что же
я могу украсть, ваше степенство? Да
меня здесь все знают; про
меня никто дурно не скажет.
Взяли бы да и бросили
меня в Волгу;
я бы рада была. «Казнить-то тебя, говорят, так с тебя грех снимется, а ты живи да мучайся
своим грехом».
— Несомненно имели-с и согласием
своим мне это дело молча тогда разрешили-с, — твердо поглядел Смердяков на Ивана. Он был очень слаб и говорил тихо и устало, но что-то внутреннее и затаенное поджигало его, у него, очевидно, было какое-то намерение. Иван это предчувствовал.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили
своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко
мне златой!..
Ее сомнения смущают: // «Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. // Его здесь нет.
Меня не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно. Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под
свой покров.
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там?
своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души
своей // Она проникнута; не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. //
Я не ропщу: зачем роптать? // Не может он
мне счастья дать».
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу
я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою
своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.