Тузенбах. Какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение вдруг, ни с того ни с сего. По-прежнему смеешься над ними, считаешь пустяками,
и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться. О, не будем говорить об этом! Мне весело. Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!
Неточные совпадения
Само собою разумеется, вам не победить окружающей вас темной массы; в течение нашей жизни мало-помалу вы должны будете уступить
и затеряться в стотысячной толпе, вас заглушит жизнь, но
все же вы не исчезнете, не останетесь без влияния; таких, как вы, после вас явится уже, быть может, шесть, потом двенадцать
и так далее, пока наконец такие, как вы, не станут большинством.
Андрей. Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана, никого не знаешь,
и тебя никто не знает,
и в то
же время не чувствуешь себя чужим. А здесь ты
всех знаешь
и тебя
все знают, но чужой, чужой… Чужой
и одинокий.
И тот
же подрядчик сказывал — может,
и врет, — будто поперек
всей Москвы канат протянут.
Тузенбах. Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство
и разовьют его, но жизнь останется
все та
же, жизнь трудная, полная тайн
и счастливая.
И через тысячу лет человек будет так
же вздыхать: «Ах, тяжко жить!» — вместе с тем точно так
же, как теперь, он будет бояться
и не хотеть смерти.
Вершинин. Я кончил там
же, где
и вы, в академии я не был; читаю я много, но выбирать книг не умею
и читаю, быть может, совсем не то, что нужно, а между тем, чем больше живу, тем больше хочу знать. Мои волосы седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало! Но
все же, мне кажется, самое главное
и настоящее я знаю, крепко знаю.
И как бы мне хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно быть
и не будет для нас… Мы должны только работать
и работать, а счастье — это удел наших далеких потомков.
Перелетные птицы, журавли, например, летят
и летят,
и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах,
все же будут лететь
и не знать, зачем
и куда.
Маша. Мне кажется, человек должен быть верующим пли должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста… Жить
и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе… Или знать, для чего живешь, или
же все пустяки, трын-трава.
Тузенбах.
Все равно… (Встает.) Я некрасив, какой я военный? Ну, да
все равно, впрочем… Буду работать. Хоть один день в моей жизни поработать так, чтобы прийти вечером домой, в утомлении повалиться в постель
и уснуть тотчас
же. (Уходя в залу.) Рабочие, должно быть, спят крепко!
Ольга(вынимает из шкапа платье). Вот это серенькое возьми…
И вот это… кофточку тоже…
И эту юбку бери, нянечка… Что
же это такое, боже мой! Кирсановский переулок
весь сгорел, очевидно… Это возьми… Это возьми… (Кидает ей на руки платье.) Вершинины, бедные, напугались… Их дом едва не сгорел. Пусть у нас переночуют… домой их нельзя пускать… У бедного Федотика
все сгорело, ничего не осталось…
А пройдет еще немного времени, каких-нибудь двести — триста лет,
и на нашу теперешнюю жизнь так
же будут смотреть
и со страхом
и с насмешкой,
все нынешнее будет казаться
и угловатым,
и тяжелым,
и очень неудобным,
и странным.
У меня уже
все готово, я после обеда отправляю свои вещи. Мы с бароном завтра венчаемся, завтра
же уезжаем на кирпичный завод,
и послезавтра я уже в школе, начинается новая жизнь. Как-то мне поможет бог! Когда я держала экзамен на учительницу, то даже плакала от радости, от благости…
Надо идти, уже пора… Вот дерево засохло, но
все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я
и умру, то
все же буду участвовать в жизни так или иначе. Прощай, моя милая… (Целует руки.) Твои бумаги, что ты мне дала, лежат у меня на столе, под календарем.
Она представляется многим из нас глухой
и безнадежной, но
все же, надо сознаться, она становится
все яснее
и легче,
и, по-видимому, недалеко то время, когда она станет совсем светлой.
Прежде человечество было занято войнами, заполняя
все свое существование походами, набегами, победами, теперь
же все это отжило, оставив после себя громадное пустое место, которое пока нечем заполнить; человечество страстно ищет
и, конечно, найдет.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
Но в них не видно перемены; //
Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены //
Всё тот
же тюлевый чепец; //
Всё белится Лукерья Львовна, //
Всё то
же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так
же глуп, // Семен Петрович так
же скуп, // У Пелагеи Николавны //
Всё тот
же друг мосье Финмуш, //
И тот
же шпиц,
и тот
же муж; // А он,
всё клуба член исправный, //
Всё так
же смирен, так
же глух //
И так
же ест
и пьет за двух.
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем
же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то
же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,