Неточные совпадения
— Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра — женщина непонимающая, норовит все по-благородному
и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а
того не понимает, что я
и при своих занятиях мог бы Егорку навек осчастливить. Я это к
тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые
да в благородные, тогда некому будет торговать
и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.
Увидел он
то же самое, что видел
и до полудня: равнину, холмы, небо, лиловую даль; только холмы стояли поближе
да не было мельницы, которая осталась далеко назади.
Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше, путники видели
то же самое, что
и до полудня. Холмы все еще тонули в лиловой дали,
и не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы,
и все
те же грачи
да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух все больше застывал от зноя
и тишины, покорная природа цепенела в молчании… Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.
— Иван Иваныч
и отец Христофор приехали! — сказал ему Мойсей Мойсеич таким тоном, как будто боялся, что
тот ему не поверит. — Ай, вай, удивительное дело, такие хорошие люди взяли
да приехали! Ну, бери, Соломон, вещи! Пожалуйте, дорогие гости!
Только вот грехов много,
да ведь
и то сказать, один бог без греха.
— Ну, конечно, зубов нет, спину от старости ломит,
то да се… одышка
и всякое там… Болею, плоть немощна, ну
да ведь сам посуди, пожил! Восьмой десяток! Не век же вековать, надо
и честь знать.
— Потеха! — сказал о. Христофор
и махнул рукой. — Приезжает ко мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части
и служит в Черниговской губернии в земских докторах… Хорошо-с… Я ему
и говорю: «Вот, говорю, одышка,
то да се… Ты доктор, лечи отца!» Он сейчас меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки… живот помял, потом
и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».
Его сонный мозг совсем отказался от обыкновенных мыслей, туманился
и удерживал одни только сказочные, фантастические образы, которые имеют
то удобство, что как-то сами собой, без всяких хлопот со стороны думающего, зарождаются в мозгу
и сами — стоит только хорошенько встряхнуть головой — исчезают бесследно;
да и все, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям.
—
Да, убили… — сказал нехотя Дымов. — Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее
и стал хвалиться, что у него с собой денег много. Купцы, известно, народ хвастливый, не дай бог… Не утерпит, чтоб не показать себя перед нашим братом в лучшем виде. А в
ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как купец хвастает,
и взяли себе во внимание.
—
Да, — продолжал он, зевая. — Все ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари
и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу
и тоже давай чистить… Ну, конечно,
те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили свое дело
и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на другую. Супротив этого креста на
той стороне еще другой крест есть… Цел ли — не знаю… Отсюда не видать.
—
Да, а трое из них потом померли, потому купец их тоже больно косой порезал… Кровью сошли. Одному купец руку отхватил, так
тот, сказывают, версты четыре без руки бежал
и под самым Куриковым его на бугорочке нашли. Сидит на корточках, голову на колени положил, словно задумавшись, а поглядели — в нем души нет, помер…
Она, вероятно, ожидала, что Иван Иваныч тоже удивится
и воскликнет: «
Да не может быть!!», но
тот очень покойно спросил...
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров
и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); //
Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким
и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Теперь у нас дороги плохи, // Мосты забытые гниют, // На станциях клопы
да блохи // Заснуть минуты не дают; // Трактиров нет. В избе холодной // Высокопарный, но голодный // Для виду прейскурант висит //
И тщетный дразнит аппетит, // Меж
тем как сельские циклопы // Перед медлительным огнем // Российским лечат молотком // Изделье легкое Европы, // Благословляя колеи //
И рвы отеческой земли.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов
и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала,
то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий //
И нашей братье рифмачам // Кричит: «
Да перестаньте плакать, //
И всё одно
и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав,
и верно нам укажешь // Трубу, личину
и кинжал, //
И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним
и носу не покажешь. //
Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —