В нашем обществе все сведения о мире ученых исчерпываются анекдотами о необыкновенной рассеянности старых
профессоров и двумя-тремя остротами, которые приписываются то Груберу, то мне, то Бабухину. Для образованного общества этого мало. Если бы оно любило науку, ученых и студентов так, как Николай, то его литература давно бы уже имела целые эпопеи, сказания и жития, каких, к сожалению, она не имеет теперь.
Неточные совпадения
Есть в России заслуженный
профессор Николай Степанович такой-то, тайный советник
и кавалер; у него так много русских
и иностранных орденов, что когда ему приходится надевать их, то студенты величают его иконостасом.
— Извините,
профессор, за беспокойство… — начинает он, заикаясь
и не глядя мне в лицо. — Я бы не посмел беспокоить вас, если бы не… Я держал у вас экзамен уже пять раз
и…
и срезался. Прошу вас, будьте добры, поставьте мне удовлетворительно, потому что…
— Простите,
профессор, — усмехается он, — но это было бы с моей стороны по меньшей мере странно. Проучиться пять лет,
и вдруг… уйти!
Это похоже на то, как покойный
профессор Никита Крылов, купаясь однажды с Пироговым в Ревеле
и рассердившись на воду, которая была очень холодна, выбранился: «Подлецы немцы!» Веду я себя с Петром Игнатьевичем дурно,
и только когда он уходит
и я вижу, как в окне за палисадником мелькает его серая шляпа, мне хочется окликнуть его
и сказать: «Простите меня, голубчик!»
И досаднее всего, что курица Гнеккер оказывается гораздо умнее орла-профессора.
Приехал я сюда часов в двенадцать дня
и остановился в гостинице, недалеко от собора. В вагоне меня укачало, продуло сквозняками,
и теперь я сижу на кровати, держусь за голову
и жду tic’a. Надо бы сегодня же поехать к знакомым
профессорам, да нет охоты
и силы.
Утром коридорный приносит мне чай
и нумер местной газеты. Машинально я прочитываю объявление на первой странице, передовую, выдержки из газет
и журналов, хронику… Между прочим в хронике я нахожу такое известие: «Вчера с курьерским поездом прибыл в Харьков наш известный ученый, заслуженный
профессор Николай Степанович такой-то
и остановился в такой-то гостинице».
Профессор с досадой и как будто умственною болью от перерыва оглянулся на странного вопрошателя, похожего более на бурлака, чем на философа, и перенес глаза на Сергея Ивановича, как бы спрашивая: что ж тут говорить? Но Сергей Иванович, который далеко не с тем усилием и односторонностью говорил, как
профессор, и у которого в голове оставался простор для того, чтоб и отвечать профессору и вместе понимать ту простую и естественную точку зрения, с которой был сделан вопрос, улыбнулся и сказал:
Во-первых, нечего и говорить, что собственно Европы, европейского быта я не узнал ни на волос; я слушал немецких
профессоров и читал немецкие книги на самом месте рождения их… вот в чем состояла вся разница.
Он перечислил несколько фамилий крупных промышленников, назвал трех князей, десяток именитых адвокатов,
профессоров и заключил, не смеясь, а просто сказав:
— Не может быть: это двое делали, — отрывисто отвечал
профессор и, отворив дверь в другую комнату, закричал: — Иван Иванович!
Неточные совпадения
Учителей у него было немного: большую часть наук читал он сам.
И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений
и взглядов, которыми любят пощеголять молодые
профессора, он умел в немногих словах передать самую душу науки, так что
и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Он слушал
и химию,
и философию прав,
и профессорские углубления во все тонкости политических наук,
и всеобщую историю человечества в таком огромном виде, что
профессор в три года успел только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но все это оставалось в голове его какими-то безобразными клочками.
Андрей Иванович подумал, что это должен быть какой-нибудь любознательный ученый-профессор, который ездит по России затем, чтобы собирать какие-нибудь растения или даже предметы ископаемые. Он изъявил ему всякую готовность споспешествовать; предложил своих мастеров, колесников
и кузнецов для поправки брички; просил расположиться у него как в собственном доме; усадил обходительного гостя в большие вольтеровские <кресла>
и приготовился слушать его рассказ, без сомнения, об ученых предметах
и естественных.
Всего мучительнее было для него, когда Ольга предложит ему специальный вопрос
и требует от него, как от какого-нибудь
профессора, полного удовлетворения; а это случалось с ней часто, вовсе не из педантизма, а просто из желания знать, в чем дело. Она даже забывала часто свои цели относительно Обломова, а увлекалась самым вопросом.
И где было понять ему, что с ней совершилось то, что совершается с мужчиной в двадцать пять лет при помощи двадцати пяти
профессоров, библиотек, после шатанья по свету, иногда даже с помощью некоторой утраты нравственного аромата души, свежести мысли
и волос, то есть что она вступила в сферу сознания. Вступление это обошлось ей так дешево
и легко.