Неточные совпадения
Она девушкой пришла сюда с матерью
за отцом-каторжным, который до сих пор еще не отбыл своего срока; теперь она замужем
за крестьянином из ссыльных, мрачным стариком, которого
я мельком видел, проходя по двору; он был болен чем-то, лежал на дворе под навесом и кряхтел.
И в самом деле неинтересно глядеть: в окно видны грядки с капустною рассадой, около них безобразные канавы, вдали маячит тощая, засыхающая лиственница. Охая и держась
за бока, вошел хозяин и стал
мне жаловаться на неурожаи, холодный климат, нехорошую, землю. Он благополучно отбыл каторгу и поселение, имел теперь два дома, лошадей и коров, держал много работников и сам ничего не делал, был женат на молоденькой, а главное, давно уже имел право переселиться на материк — и все-таки жаловался.
«Торговое дело» и «Торгово-комиссионный склад» — так называется эта скромная лавочка в сохранившихся у
меня печатном и рукописном прейскурантах — принадлежит ссыльнопоселенцу Л., бывшему гвардейскому офицеру, осужденному лет 12 тому назад Петербургским окружным судом
за убийство.
Корф, в ответ на тост
за его здоровье, сказал короткую речь, из которой
мне теперь припоминаются слова: «
Я убедился, что на Сахалине „несчастным“ живется легче, чем где-либо в России и даже Европе.
Вечера были превосходные; припоминается
мне пылающий запад, темно-синее море и совершенно белая луна, выходящая из-за гор.
Кроме этих официально признанных пенсионеров,
я отметил живущими на счет казны также и тех ссыльных, которые получают от нее жалованье
за разные услуги, например: учителя, писаря, надзиратели и т. п.
Иногда
за мной или на некотором расстоянии следовал, как тень, надзиратель с револьвером.
Бывает и так, что, кроме хозяина, застаешь в избе еще целую толпу жильцов и работников; на пороге сидит жилец-каторжный с ремешком на волосах и шьет чирки; пахнет кожей и сапожным варом; в сенях на лохмотьях лежат его дети, и тут же в темном
я тесном углу его жена, пришедшая
за ним добровольно, делает на маленьком столике вареники с голубикой; это недавно прибывшая из России семья.
Приходилось также заставать в избе целую компанию, которая до моего прихода играла в карты; на лицах смущение, скука и ожидание: когда
я уйду, чтобы опять можно было приняться
за карты?
Не брезговали ею и горькие пьяницы из чиновников;
я знаю одного такого, который во время запоя
за бутылку спирта отдавал арестантам буквально последнее.
Кононович говорил
мне, что затевать здесь новые постройки и строиться очень трудно — людей нет; если достаточно плотников, то некому таскать бревна; если людей ушлют
за бревнами, то не хватает плотников.
—
За что тебя сюда прислали? — спросил
я.
А
я ему: «Да ты, брат, говорю, такой человек: зайдешь выпить
за пятачок, да тут и запьянничаешь».
Я, говорит, корчевочкой ударил Андрюху, а Иван да Егор схватились бить его, а
я испужался да назад, говорит, побежал,
за задними мужиками».
У Сашки
я делал всё по крестьянской работе: жал, убирал, молотил, картошку копал, а Сашка
за меня в кОзну бревна возил.
Я в юрте жил,
за камарщика воду носил и подметал.
Уже можно сделать вывод из наблюдений
за девять лет, и
я постараюсь дать некоторое понятие о климате Александровского округа.
В одной избе уже в сумерках
я застал человека лет сорока, одетого в пиджак и в брюки навыпуск; бритый подбородок, грязная, некрахмаленная сорочка, подобие галстука — по всем видимостям привилегированный. Он сидел на низкой скамеечке и из глиняной чашки ел солонину и картофель. Он назвал свою фамилию с окончанием на кий, и
мне почему-то показалось, что
я вижу перед собой одного бывшего офицера, тоже на кий, который
за дисциплинарное преступление был прислан на каторгу.
Не знаю,
за что его прислали на Сахалин, да и не спрашивал
я об этом; когда человек, которого еще так недавно звали отцом Иоанном и батюшкой и которому целовали руку, стоит перед вами навытяжку, в жалком поношенном пиджаке, то думаешь не о преступлении.
Если
за трехлетний период каторжный Потемкин успел построить себе хороший дом, завести лошадей и выдать дочь
за сахалинского чиновника, то,
я думаю, сельское хозяйство тут ни при чем.]
В другой: каторжный, жена свободного состояния и сын; каторжная-татарка и ее дочь; каторжный-татарин, его жена свободного состояния и двое татарчат в ермолках; каторжный, жена свободного состояния и сын; поселенец, бывший на каторге 35 лет, но еще молодцеватый, с черными усами,
за неимением сапог ходящий босиком, но страстный картежник; [Он говорил
мне, что во время игры в штос у него «в жилах электричество»: от волнения руки сводит.
По контракту, заключенному в 1875 г. на 24 года, общество пользуется участком на западном берегу Сахалина на две версты вдоль берега и на одну версту в глубь острова; ему предоставляются бесплатно свободные удобные места для склада угля в Приморской области
я прилегающих к ней островах; нужный для построек и работ строительный материал общество получает также бесплатно; ввоз всех предметов, необходимых для технических и хозяйственных работ и устройства рудников, предоставляется беспошлинно;
за каждый пуд угля, покупаемый морским ведомством, общество получает от 15 до 30 коп.; ежедневно в распоряжение общества командируется для работ не менее 400 каторжных; если же на работы будет выслано меньше этого числа, то
за каждого недостающего рабочего казна платит обществу штрафу один рубль в день; нужное обществу число людей может быть отпускаемо и на ночь.
Когда кто-то из ходивших вместе со
мной по камерам стал журить его
за то, что он ограбил церковь, то он сказал: «Что ж?
Когда
я наведался вниз
за табаком, то увидел в самом деле «силу», изумительную, возможную, вероятно, на одном только Сахалине.
Смотритель тюрьмы,
за неимением места в его тесной квартире, поместил
меня в новом, недавно выстроенном амбаре, в котором была сложена венская мебель.
За всё время, пока
я был на Сахалине, только в поселенческом бараке около рудника да здесь, в Дербинском, в это дождливое, грязное утро, были моменты, когда
мне казалось, что
я вижу крайнюю, предельную степень унижения человека, дальше которой нельзя уже идти.
В Дербинском, между прочим, живут два Емельяна Самохвалова, однофамильцы, и во дворе у одного из этих Емельянов, помнится,
я видел петуха, привязанного
за ногу.
Две-три цыганки
мне были немножко знакомы и раньше:
за неделю до приезда в Усково
я видел в Рыковском, как они с мешками
за плечами ходили под окнами и предлагали погадать.
Оттого, что для работ внутри тюрьмы, в качестве заведующих, распорядителей и проч., привлечены привилегированные ссыльные, которые отвечают
за качество и количество арестантской пищи,
я думаю, стали невозможны такие безобразные явления, как вонючие щи или хлеб с глиной.
Когда
я в Палеве ходил по избам,
за мной неотступно следовал надзиратель из поселенцев, родом пскович. Помнится,
я спросил у него: среда сегодня или четверг? Он ответил...
Моя беседа с Карпом Ерофеичем затянулась далеко
за полночь, и все истории, которые он
мне рассказывал, касались только каторги и ее героев, как, например, смотритель тюрьмы Селиванов, который под горячую руку отбивал кулаком замки у дверей и в конце концов был убит арестантами
за жестокое с ними обращение.
Когда Микрюков отправился в свою половину, где спали его жена и дети,
я вышел на улицу. Была очень тихая, звездная ночь. Стучал сторож, где-то вблизи журчал ручей.
Я долго стоял и смотрел то на небо, то на избы, и
мне казалось каким-то чудом, что
я нахожусь
за десять тысяч верст от дому, где-то в Палеве, в этом конце света, где не помнят дней недели, да и едва ли нужно помнить, так как здесь решительно всё равно — среда сегодня или четверг…
Еще южнее, по линии проектированного почтового тракта, есть селение Вальзы, основанное в 1889 г. Тут 40 мужчин и ни одной женщины.
За неделю до моего приезда, из Рыковского были посланы три семьи еще южнее, для основания селения Лонгари, на одном из притоков реки Пороная. Эти два селения, в которых жизнь едва только начинается,
я оставлю на долю того автора, который будет иметь возможность проехать к ним по хорошей дороге и видеть их близко.
Кононовича есть один, касающийся давно желанного упразднения Дуэ и Воеводской тюрьмы: «Осмотрев Воеводскую тюрьму,
я лично убедился в том, что ни условия местности, в которой она находится, ни значение содержащихся в ней преступников, большею частью долгосрочных или заключенных
за новые преступления, не могут оправдать того порядка надзора или, лучше сказать, отсутствия всякого фактического наблюдения, в котором эта тюрьма находится с самого ее основания.
Мне не приходилось слышать на Сахалине ни про какие эпидемии; можно сказать, что
за последние 20 лет их не было тут вовсе, кроме, впрочем, эпидемического конъюнктивита, который наблюдается и в настоящее время.
Я зарабатывал около трехсот рублей в месяц. Эту цифру
я и назвал. Надо было видеть, какое неприятное, даже болезненное впечатление произвел мой ответ. Оба гиляка вдруг схватились
за животы и, пригнувшись к земле, стали покачиваться, точно от сильной боли в желудке. Лица их выражали отчаяние.
Началось оно с того, что у некоторых чиновников, получающих даже очень маленькое жалованье, стали появляться дорогие лисьи и собольи шубы, а в гиляцких юртах появилась русская водочная посуда; [Начальник Дуйского поста, майор Николаев, говорил одному корреспонденту в 1866 г.: — Летом
я с ними дела не имею, а зимой зачастую скупаю у них меха, и скупаю довольно выгодно; часто
за бутылку водки или ковригу хлеба от них можно достать пару отличных соболей.
Кроме командира и его помощников, в кают-компании находилось еще несколько пассажиров: молодой японец, дама, интендантский чиновник и иеромонах Ираклий, сахалинский миссионер, ехавший следом
за мною на юг, чтобы оттуда вместе отправиться в Россию.
Достаточно было самого пустого повода, чтобы она закатилась самым искренним, жизнерадостным смехом до упада, до слез; начнет рассказывать что-нибудь, картавя, и вдруг хохот, веселость бьет фонтаном, а глядя на даму, начинаю смеяться и
я,
за мною о. Ираклий, потом японец.
Он умер
за несколько месяцев до моего приезда, и
я видел только дом-особняк, в котором он жил.
Несмотря на его почтенную наружность и старшинство, при
мне его секли раза два-три
за пьянство и, кажется,
за грубости.
В тюрьме он следовал
за мною по пятам и, когда
я оглядывался, всякий раз почтительно снимал шапку.
Примера этих трех маленьких селений,
я думаю, достаточно, чтобы наконец взять
за правило, что в настоящее время, пока еще колония молода и не окрепла, чем меньше хозяев, тем лучше, и что чем длиннее улица, тем она беднее.
Г-н
Я. интересуется естественными науками и особенно ботаникой, растения называет не иначе, как по-латыни, и когда у него подают
за обедом, например, фасоль, то он говорит: «Это — faseolus».
— Приходи так —
я могу, а жить постоянно — нет; ты женатый, а мое дело женское, должна
я о себе подумать, пристроиться
за хорошего человека.
Когда Вукол узнал, что она просватана, то пришел в отчаяние и отравился борцом. Елену потом допрашивали, и она созналась: «
Я с ним четыре ночи ночевала». Рассказывали, что недели
за две до смерти он, глядя на Елену, мывшую пол, говорил...
Во Владимировке
я познакомился с ссыльным Василием Смирновым, присланным
за подделку кредитных бумажек.
Другой, страдающий кровохарканием, узнав, что
я врач, всё ходил
за мной и спрашивал, не чахотка ли у него, и пытливо засматривал
мне в глаза.
Когда
я пришел в лавочку, то фельдфебель принял
меня, вероятно,
за очень важного чиновника, потому что вдруг без всякой надобности доложил
мне, что он был когда-то замешан в чем-то, но оправдан, и стал торопливо показывать
мне разные одобрительные аттестации, показал, между прочим, и письмо какого-то г. Шнейдера, в конце которого, помнится, есть такая фраза: «А когда потеплеет, жарьте талые».
Потом фельдфебель, желая доказать
мне, что он уже никому не должен, принялся рыться в бумагах и искать какие-то расписки, и не нашел их, и
я вышел из лавочки, унося с собою уверенность в его полной невинности и фунт простых мужицких конфект,
за которые он, однако, содрал с
меня полтинник.